Я понял, что люди не должны быть поодиночке
Каждому человеку нужен такой человек, который будет о нём заботиться
Постоянно за него переживать
Говорить ему всякие приятные вещи, да
По одиночке совсем невозможно
Каждому человеку нужен такой человек, который будет о нём заботиться
Постоянно за него переживать
Говорить ему всякие приятные вещи, да
По одиночке совсем невозможно
1. Имя персонажа
Имя ей Фуюми, что значит зимняя красота.
2. Раса персонажа
Человек
3. Класс персонажа
Кинетик
4. Возраст персонажа
26 лет.
5. Родина персонажа
Утакаё - мир, в котором родилась и выросла Фуюми, скитаясь по его бесконечным землям. Особенность этого мира заключается в существовании трех великих течений, что по преданиям формируют суть всего живого. Географически он поделен на три концентрических круга, каждый из которых имеет свою особенность.
В отдельных регионах мира идет упор на что-то одно: где-то развивали магию, где-то больше обратились к технологическому развитию. Так в Фуге большинство людей обладали магией на бытовом уровне и, при желании, могли поступить в Академию для обучения большему. В Перпетуа же, из-за строгих законов и порядков, магии учили лишь избранных, из-за чего по развитию в технологиях они ушли чуть дальше фугийцев.
Внешнее кольцо: Фуга
Здесь кипит жизнь. Теплые моря, густые леса, бурлящие города. Люди этого круга живут быстро, умирают молодыми и верят, что смысл жизни в действии. Это мир торговцев, воинов, кочевников и огнепоклонников. Стихия этого круга — Огонь (как символ жизни, страсти и разрушения). Именно отсюда приходили набеги, что жгли предгорья.
Столица - Кагэн - Город тысячи фонарей.
Кагэн не спит никогда. Когда солнце садится, зажигаются фонари - сначала редкие, у храмов и богатых домов, потом всё чаще, гуще, ярче, пока к полуночи весь город не превращается в сплошное море огней, мерцающих, переливающихся, танцующих на ветру. Говорят, что если смотреть на Кагэн с окрестных холмов, кажется, будто звёзды упали на землю.
Воздух здесь всегда пахнет жареным маслом, специями, потом и цветами — странная смесь, от которой у приезжих кружится голова. Музыка слышна с каждого угла: где-то играют на кото, где-то бьют в барабаны, где-то поёт пьяный торговец, которому сегодня повезло. Кагэн - город страстей. Здесь любят быстро, ненавидят яростно, торгуются до хрипоты и умирают молодыми.
Кагэн построен на холмах, спускающихся к широкой, медленной реке. Улицы петляют, поднимаются лестницами, ныряют в туннели, теряются в лабиринтах крытых рынков. Дома лепятся друг к другу, как пчёлы в улье. Через узкие переулки можно перешагнуть, а можно перепрыгнуть и местные мальчишки именно так и передвигаются, сокращая путь.
Главная площадь называется Площадью Ардиэнте. В центре её огромный каменный очаг, в котором никогда не гаснет огонь. Говорят, его зажгла сама Аой тысячу лет назад, когда благословляла первых жителей города.
Срединное кольцо: Перпетуа
Что длится вечно, то истинно
Здесь правят империи, законы, традиции. Высокие горные хребты, неприступные крепости, возделанные поля. Клан Фуюми живет именно здесь, на границе с Фуга, где горы встречаются с предгорьями, спускающимися к огненному кольцу. Стихия этого круга - Земля (как символ стабильности, постоянства, наследия). Кланы Срединного Кольца считают себя хранителями порядка и презирают хаос Внешнего Кольца.
Столица - Сэйдзан - Город порядка
Сэйдзан не похож на Кагэн. Город вырублен в склоне горы, террасами поднимаясь к облакам. Каждая терраса это отдельный мир: внизу живут ремесленники и торговцы, выше - воины и чиновники, ещё выше - знать и жрецы, а на самой вершине, почти невидимый снизу, стоит императорский дворец.
В Сэйдзане никогда не бывает шумно. Даже на рынках говорят вполголоса, дети играют тихо, собаки лают сдержанно, будто извиняясь за беспокойство. Воздух здесь чистый, горный, пахнет соснами и вековой пылью архивов. Город живёт по расписанию, которое не менялось сотни лет: утром службы, днём работа, вечером семейный ужин, ночью сон. Никакой жизни, выходящей за рамки.
Главная улица называется Тосё - Путь Восхождения. Она начинается у подножия горы и поднимается к императорскому дворцу, проходя через все террасы. Идти по ней значит проходить через всю историю Срединного Кольца: сначала лавки ремесленников, где веками делают одно и то же по одним и тем же лекалам, потом казармы и тренировочные плацы, где воины отрабатывают удары, не меняющиеся с древности, потом дома знати, каждый из которых маленькая крепость с садом внутри, и наконец открывается вид на храмовый комплекс, опоясывающий дворец.
Храмов здесь больше, чем в любом другом городе мира. Каждое божество, каждый дух, каждый почитаемый предок имеют свой алтарь, свою пагоду, своих жрецов. Люди Сэйдзана молятся много и истово не от страсти, а от долга. Так положено. Императорский дворец называется Сэйон - Тихая обитель. Он почти не виден снаружи — только крыши, уходящие ярусами в небо, и редкие огоньки в окнах по ночам. Говорят, внутри дворца есть комната, где стены сложены из скрижалей с законами, и каждый новый закон вырезают на камне, а старые никогда не стирают, даже если они уже не действуют. Память кланов должна быть вечной.
Внутреннее кольцо: Глацис
В молчании — истина.
В самом сердце континента, окруженное неприступными горными цепями, лежит Замёрзшее Сердце - вечная мерзлота, где время течет иначе. Там нет государств, только редкие святилища и одинокие отшельники. Это место силы, откуда берут начало реки и судьбы. Стихия этого круга - Вода. Считается, что духи предков уходят именно туда. Срединные кланы одновременно почитают и боятся этого места, редко осмеливаясь заходить в него.
6.Внешность персонажа
Молодая женщина среднего роста, с худощавой, изящной фигурой. Сложение тонкое, почти хрупкое, но осанка прямая, плечи развёрнуты.Волосы длинные, спускающиеся значительно ниже талии. Цвет холодный серебристо-белый с прохладным голубоватым отливом, после встречи с Юки станет нежно-голубым.
Лицо овальное, тонко очерченное. Высокий чистый лоб, прямой нос, мягкая линия подбородка. Скулы выражены сдержанно. Кожа очень бледная, почти прозрачная, с лёгким голубоватым подтоном, и лишь на щеках проступает едва заметный розоватый румянец.
Глаза светло-голубые, цвета талой воды. Ресницы светлые, под стать изначальному цвету волос. Губы небольшие, мягкого розового цвета,
Из одежд, так уж вышло, предпочитает белые, широкие и крайне удобные штаны. Верх короткое белое одеяние в стиле хаори с широким отложным воротником, спадающим с плеч и оставляющим их полностью обнажёнными. Рукава широкие, объёмные, доходящие до локтя, с мягко струящимися складками. У горла высокий стоячий ворот с тёмно-синей застёжкой. На шее иногда висит серебряный амулет с выгравированной снежинкой, чаще он находится под одеждой.
Низ чаще свободные белые брюки прямого, расклешённого книзу кроя. Разделяет это всё широкий, темный пояс, обернутый вокруг талии, очерчивающий фигуру. Из обуви предпочитает лёгкие закрытые туфли.
Несмотря на приятные черты внешности, касаться этой дамы может быть неприятно – температура её тела ниже привычной. И пусть сейчас она не причиняет такой боли, как раньше, но если вывести её из равновесия, то может обжечь.
Её постоянная температура тела большую часть жизни составляла 28-30 градусов тепла. В зависимости от эмоционального состояния и использования дара она становилась 15 и ниже. После принятия себя с помощью Богини общая температура тела стала чуть выше - 30-32 градуса тепла. Но даже сейчас ладони её ощущаются так, будто их держали на морозе некоторое время.
7.Биография
Данная история несёт в себе влияние другого человека и рекомендуется читать истории вместе для полного понимания происходящего.
Краткое содержание:
1. Рождение наследницы древнего проклятия
Род Сирояма на протяжении многих поколений был связан с богиней льда Юки. Согласно древнему договору, её сила должна была время от времени пробуждаться в потомках рода. Когда родилась Фуюми, стало ясно, что именно она стала носителем этого дара: её холод был настолько силён, что внушал страх даже собственной семье.
2. Детство в одиночестве
Из-за опасной природы своей силы Фуюми выросла в изоляции от остальных людей. Она получила прекрасное образование, изучала историю, искусство и традиции, но была лишена обычного детства, дружбы и родительской любви. Постепенно девушка начала считать себя чужой среди людей и сомневаться в собственном праве на счастье.
3. Наставник Рэн и первые ответы
В её жизни появился слепой старец Рэн — единственный человек, который не боялся её. Он познакомил Фуюми с легендой о Трёх Сёстрах и богине Юки, а главное — научил её смотреть на свою силу не как на проклятие, а как на часть собственной природы. Благодаря ему в девушке впервые появилась надежда.
4. Трагедия и изгнание
Отношения с семьёй оставались тяжёлыми. После нескольких случаев, когда её сила причиняла вред окружающим, а во время нападения на поместье она случайно убила людей, пытаясь спасти сестру, отец приказал изгнать её из клана. Потеряв дом, Фуюми отправилась в неизвестность, пытаясь понять, кто она на самом деле.
5. Встреча со Стрижом и начало новой жизни
Во время странствий Фуюми познакомилась со Стрижом — человеком из другого мира. В отличие от большинства людей, он не видел в ней чудовище и относился к ней как к равной. Вместе они путешествовали по стране, и постепенно между ними возникли доверие, привязанность и чувство настоящей близости.
6. Жизнь среди людей
Добравшись до столицы Кагэна, Фуюми впервые попробовала жить обычной жизнью. Она работала, знакомилась с новыми людьми и училась взаимодействовать с обществом. Именно здесь девушка поняла, что не только она чувствует себя чужой и одинокой, а её способность любить и заботиться о других ничуть не меньше, чем у любого человека.
7. Путешествие на север и обретение семьи
Продолжая искать ответы о своём происхождении, Фуюми и Стриж отправились в суровые северные земли. Во время пути их приютил старый охотник Кендзи, который стал для девушки почти родным человеком. Рядом с ним она впервые почувствовала домашний уют и услышала важные слова: её дар — не проклятие, а часть её самой.
8. Тайна Глациса и встреча с Юки
Следуя древним записям, Фуюми добралась до священных ледяных пещер Глациса, где встретилась с самой Юки. Богиня объяснила, что сила никогда не была наказанием и что Фуюми стала первой наследницей, которая пришла не требовать или бороться, а искать понимание. Впервые за всю жизнь девушка получила ответы на вопросы, мучившие её с детства.
9. Принятие себя
Во время разговора с Юки Фуюми смогла отпустить чувство вины за прошлое и перестала считать себя чудовищем. Она осознала, что её ошибки не определяют её личность, а её сила не делает её хуже других людей. Это стало главным внутренним переломом всей её жизни.
Тысячу лет назад, когда три кольца мира ещё только учились ненавидеть друг друга, жил воин по имени Хидэо. Он не был знатным или богатым, был простым наемным воином, что служит ради крова и еды. Хидэо был хорош в своём деле: меч слушался его, как пёс хозяина, враги падали, а наниматели платили. Но была у него одна черта, которая мешала ему разбогатеть, - он не умел вовремя останавливаться.
Если клан просил его убить - он убивал.
Если клан просил его защитить - он защищал.
Но когда клан просил его убить тех, кого приходилось защищать вчера, Хидэо уходил. Всегда уходил. И потому врагов у него было больше, чем друзей, а домом служила дорога.
В тот год, о котором речь, он нанялся к одному из малых кланов Перпетуа, охранять горный перевал от разбойников. Дело было простое, плата хорошая, и Хидэо согласился. Он не знал, что разбойники эти были не простыми людьми, а наёмниками враждующего клана, и что за его голову уже назначена цена. Когда правда вышла наружу, было поздно. Три десятка всадников гнались за ним по горным тропам три дня и три ночи. Хидэо не сдавался - он уходил всё выше, в те пределы, куда даже охотники боялись заходить. В Перпетуа это место называли по-разному: кто Проклятыми Землями, кто Порогом Смерти. Карты обрывались у подножия ледников, и никто из живущих не мог сказать, что там, дальше.
На четвёртую ночь, раненый, обессиленный, замерзающий, Хидэо переступил этот порог и все погасло. Он очнулся в тишине. Это была не та тишина, что бывает в горах, когда ветер стихает, а снег перестаёт падать. Это была тишина абсолютная, плотная, как вода на большой глубине. Хидэо открыл глаза и долго не мог понять, жив ли он вообще. Вокруг него был сплошь один лёд. Стены пещеры, в которой он лежал, были покрыты узорами такой сложности и красоты, каких он не видел никогда в жизни. Они переливались, двигались, дышали и казалось, что если смотреть на них слишком долго, можно увидеть лица. Лица тех, кто ушёл. Лица тех, кого забыли. Лица тех, кого он погубил собственными руками.
Зажмурившись, воин попытался встать, однако тело, обычно отзывчивое, отказывалось слушать.. Раны затянулись, но холод проник так глубоко, что кости, казалось, стали стеклянными. Он лязгал зубами, пытаясь согреться, но тепло не приходило - нечему было греть ни воздух, ни его самого.
- Ты далеко забрёл, смертный, - сказал голос. Он был ни громким, ни тихим, непривычное, странное звучание в том месте, где любой звук должен расходиться эхом. Но именно эти слова, казалось, окружающий лед впитал в себя. Хидэо повернул голову и увидел Её.
Женщина стояла в глубине пещеры, там, где лёд становился таким прозрачным, что сквозь него угадывалась бездна. Белое платье, белые волосы, белая кожа - только глаза сияли, как два озера в лунном свете. Она была прекрасна той красотой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: это не для людей.
- Ты,- прошептал Хидэо неверящим тоном, жадно рассматривая незнакомку - Ты - Юки? Та, о ком поют в легендах?
Женщина улыбнулась. Улыбка была одновременно нежной, почти любящей и вместе с тем в ней виделось обещание смерти.
- Легенды многое перевирают. Но да, люди зовут меня так. А ты первый за триста лет, кто дошёл сюда живым. И, кажется, последний, потому что живые отсюда не уходят.
Хидэо молчал. Размышляя о том, что дома его никто не ждёт, что враги наверняка уже поделили его вещи, что умереть здесь ничуть не хуже, чем умереть где-нибудь ещё, он не мог не задумываться и об ином. Внутри, глубоко внутри, что-то сопротивлялось мыслям о смерти и покое. Какая-то искра жизни, которую даже ледяная бездна не могла погасить.
- Я не хочу умирать, - сказал он просто.
Юки склонила голову, разглядывая его с любопытством.
- Почему?
- Не знаю. Просто не хочу. Я ещё не всё сделал.
- Что ты должен сделать?
Хидэо задумался. Вопрос, казалось, простой, но ответа у него не было. Что он должен сделать? Зачем он вообще живёт? Ради чего сражается, убегает, ищет, теряет?
- Не знаю, - повторил он, вместе с тем простодушно пожимая плечами, - Но хочу узнать.
Юки молчала долго. Так долго, что Хидэо показалось будто она забыла о нём, растворилась в тишине. Но через какое-то время та вновь заговорила.
- Хорошо. Я дам тебе шанс. Ты будешь жить. Выйдешь отсюда, вернёшься к людям, найдёшь свой путь. Но за это моя кровь останется в твоей крови.
Хидэо не понял.
- Я не пью чужой крови, - сказал он осторожно.
Юки улыбнулась - в этот раз иначе, с какой-то печальной нежностью.
- Тебе не придется ничего пить. Я про ту кровь, что в твоих детях, и в детях твоих детей. Раз в несколько поколений в них будет просыпаться моя воля. Моя тоска и холод. Они будут чувствовать мир иначе, чем другие. Их прикосновение сможет убивать и сохранять. Они будут моими вестниками в мире живых.
- Это проклятие?
- Это дар. Но люди всегда путают одно с другим.
Хидэо молчал. Перед ним стоял выбор, которого не должно было быть у простого воина: умереть здесь, в ледяной тишине, или жить дальше, зная, что его кровь принесёт в мир существ, обреченных на одиночество.
- А они будут страдать? - спросил он серьезно, - Мои правнуки?
- Да, - ответила богиня без тени сомнения, - Будут. Потому что быть другим значит всегда страдать. Но они будут и видеть то, чего не видят другие. Чувствовать то, что недоступно обычным людям. И если они найдут свой путь, то станут мостом между мирами.
- А если не найдут?
Юки посмотрела на него. В её глазах была бездна, та самая, которую он чувствовал всю жизнь.
- Тогда они замерзнут.
Хидэо закрыл глаза. Подумал о детях, которых у него нет. О внуках, которых не увидит. О тех, кто будет носить его кровь через сотни лет. И о той, что стояла перед ним - застывшей, прекрасной, бесконечно одинокой.
- Я согласен, - сказал воин.
Женщина кивнула. Подошла ближе - так близко, что Хидэо почувствовал холод, от которого останавливается сердце. Положила ладонь ему на грудь, туда, где билось его тёплое, живое сердце.
- Ты не пожалеешь, - прошептала она. - И твои потомки тоже. Потому что однажды, через много лет, появится та, что найдет ответы.
- Что?
Хидэо не запомнил, что было дальше. Очнулся он уже у подножия ледников, под тёплым солнцем, живой и невредимый. Раны затянулись, сил было больше, чем когда-либо. А на груди, там, где коснулась его Юки, остался едва заметный узор - ледяной цветок, знак того, что он был отмечен ею. Вскоре он вернулся в мир, основал клан, дав ему имя Сирояма - Белая Гора, в честь той, что спасла его. И жил долго, счастливо и одиноко, потому что даже жена, которую он принял, не могла согреть его до конца. Часть его души навсегда осталась там, в ледяной пещере.
Столетиями клан Сирояма славился мудрыми правителями, справедливыми судьями, искусными дипломатами. Они были холодны в решениях, но справедливы. Они не знали жалости, но знали слово “долг”. Правили твёрдо и народ их уважал - издалека, по-своему, но уважал.
Иногда в клане рождались “отмеченные” дети.
Они не были такими, как Фуюми. Их кожа была чуть бледнее обычного, взгляд чуть отстранённее, а прикосновения чуть холоднее. С ними обходились почтительно, но держали на расстоянии. Отдавали в храмы, где в дальнейшем те становились жрецами или жрицами, служащими у подножия ледников. Они жили тихо, умирали незаметно, и никто не вспоминал о них после смерти. Клан помнил о сделке, соблюдал заключенный договор. Но вместе с этим они все делали вид, что это просто традиция, древний обычай, всего лишь способ почтить предков.
Но правду знали только старейшины. И каждый раз, когда рождался такой ребёнок, они собирались и смотрели друг на друга с одним и тем же вопросом:
«Неужели опять?»
Потому что они ждали не просто “отмеченных”. Они ждали ту, о которой говорила легенда. Ту, в ком кровь Юки проснётся в полную силу. Ту, кто станет мостом или разрушит всё.
Кагенори, отец Фуюми, знал эту легенду с детства.
Ему рассказывал её дед, когда они сидели у камина в зимние вечера. О воине, который забрёл слишком далеко, спасаясь от погони. О богине, что спасла его. И, конечно, о сделке, которая связала клан с вечностью льдов.
- Ты должен быть готов, - говорил дед, - Когда родится та, в ком кровь заговорит по-настоящему, ты узнаешь. И ты должен будешь сделать выбор.
- Какой выбор?
- Принять её или отвергнуть. Любить или бояться. Дать ей стать тем, чем она должна стать, или сломать, пока не поздно.
Кагенори тогда не понял. Ему было двенадцать, он мечтал о подвигах и славе, а не о философских загадках, которыми его пичкал отец.
- А что выбрал бы ты? - спросил он.
Дед долго молчал. Смотрел на огонь, который отражался в его старых, выцветших глазах.
- Не знаю, мальчик. Не знаю. Потому что любить такое существо значит обречь себя на вечную боль. А бояться значит предать того, кто спас наш род. Нет правильного выбора. Есть только тот, который ты сделаешь.
Кагенори запомнил эти слова. И когда в ту летнюю ночь, когда цикады стрекотали громче обычного, а на стенах родильной комнаты расцвёл иней, он понял: выбор пришёл. Он стоял над колыбелью и смотрел на дочь. Белая кожа, белые волосы, синие глаза, в которых уже тогда была глубина. И холод столь сильный, что даже он, отец, не мог подойти ближе чем на три шага.
- Она прекрасна, - сказал он, - Но она не моя дочь. Этот ребенок лишь напоминание о прошлом, с которым мы связаны договором.
Он не знал тогда, что эти слова станут приговором. Не для неё, а для него самого. Потому что он сделал выбор. И выбор этот оказался не тем, что спас бы его душу. Сам Кагенори ничего не объяснял. Но с того дня имя «Фуюми» - Зимняя Красота - звучало в поместье не как благословение, а как приговор, его произносили шепотом, словно боясь.
Если клан просил его убить - он убивал.
Если клан просил его защитить - он защищал.
Но когда клан просил его убить тех, кого приходилось защищать вчера, Хидэо уходил. Всегда уходил. И потому врагов у него было больше, чем друзей, а домом служила дорога.
В тот год, о котором речь, он нанялся к одному из малых кланов Перпетуа, охранять горный перевал от разбойников. Дело было простое, плата хорошая, и Хидэо согласился. Он не знал, что разбойники эти были не простыми людьми, а наёмниками враждующего клана, и что за его голову уже назначена цена. Когда правда вышла наружу, было поздно. Три десятка всадников гнались за ним по горным тропам три дня и три ночи. Хидэо не сдавался - он уходил всё выше, в те пределы, куда даже охотники боялись заходить. В Перпетуа это место называли по-разному: кто Проклятыми Землями, кто Порогом Смерти. Карты обрывались у подножия ледников, и никто из живущих не мог сказать, что там, дальше.
На четвёртую ночь, раненый, обессиленный, замерзающий, Хидэо переступил этот порог и все погасло. Он очнулся в тишине. Это была не та тишина, что бывает в горах, когда ветер стихает, а снег перестаёт падать. Это была тишина абсолютная, плотная, как вода на большой глубине. Хидэо открыл глаза и долго не мог понять, жив ли он вообще. Вокруг него был сплошь один лёд. Стены пещеры, в которой он лежал, были покрыты узорами такой сложности и красоты, каких он не видел никогда в жизни. Они переливались, двигались, дышали и казалось, что если смотреть на них слишком долго, можно увидеть лица. Лица тех, кто ушёл. Лица тех, кого забыли. Лица тех, кого он погубил собственными руками.
Зажмурившись, воин попытался встать, однако тело, обычно отзывчивое, отказывалось слушать.. Раны затянулись, но холод проник так глубоко, что кости, казалось, стали стеклянными. Он лязгал зубами, пытаясь согреться, но тепло не приходило - нечему было греть ни воздух, ни его самого.
- Ты далеко забрёл, смертный, - сказал голос. Он был ни громким, ни тихим, непривычное, странное звучание в том месте, где любой звук должен расходиться эхом. Но именно эти слова, казалось, окружающий лед впитал в себя. Хидэо повернул голову и увидел Её.
Женщина стояла в глубине пещеры, там, где лёд становился таким прозрачным, что сквозь него угадывалась бездна. Белое платье, белые волосы, белая кожа - только глаза сияли, как два озера в лунном свете. Она была прекрасна той красотой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: это не для людей.
- Ты,- прошептал Хидэо неверящим тоном, жадно рассматривая незнакомку - Ты - Юки? Та, о ком поют в легендах?
Женщина улыбнулась. Улыбка была одновременно нежной, почти любящей и вместе с тем в ней виделось обещание смерти.
- Легенды многое перевирают. Но да, люди зовут меня так. А ты первый за триста лет, кто дошёл сюда живым. И, кажется, последний, потому что живые отсюда не уходят.
Хидэо молчал. Размышляя о том, что дома его никто не ждёт, что враги наверняка уже поделили его вещи, что умереть здесь ничуть не хуже, чем умереть где-нибудь ещё, он не мог не задумываться и об ином. Внутри, глубоко внутри, что-то сопротивлялось мыслям о смерти и покое. Какая-то искра жизни, которую даже ледяная бездна не могла погасить.
- Я не хочу умирать, - сказал он просто.
Юки склонила голову, разглядывая его с любопытством.
- Почему?
- Не знаю. Просто не хочу. Я ещё не всё сделал.
- Что ты должен сделать?
Хидэо задумался. Вопрос, казалось, простой, но ответа у него не было. Что он должен сделать? Зачем он вообще живёт? Ради чего сражается, убегает, ищет, теряет?
- Не знаю, - повторил он, вместе с тем простодушно пожимая плечами, - Но хочу узнать.
Юки молчала долго. Так долго, что Хидэо показалось будто она забыла о нём, растворилась в тишине. Но через какое-то время та вновь заговорила.
- Хорошо. Я дам тебе шанс. Ты будешь жить. Выйдешь отсюда, вернёшься к людям, найдёшь свой путь. Но за это моя кровь останется в твоей крови.
Хидэо не понял.
- Я не пью чужой крови, - сказал он осторожно.
Юки улыбнулась - в этот раз иначе, с какой-то печальной нежностью.
- Тебе не придется ничего пить. Я про ту кровь, что в твоих детях, и в детях твоих детей. Раз в несколько поколений в них будет просыпаться моя воля. Моя тоска и холод. Они будут чувствовать мир иначе, чем другие. Их прикосновение сможет убивать и сохранять. Они будут моими вестниками в мире живых.
- Это проклятие?
- Это дар. Но люди всегда путают одно с другим.
Хидэо молчал. Перед ним стоял выбор, которого не должно было быть у простого воина: умереть здесь, в ледяной тишине, или жить дальше, зная, что его кровь принесёт в мир существ, обреченных на одиночество.
- А они будут страдать? - спросил он серьезно, - Мои правнуки?
- Да, - ответила богиня без тени сомнения, - Будут. Потому что быть другим значит всегда страдать. Но они будут и видеть то, чего не видят другие. Чувствовать то, что недоступно обычным людям. И если они найдут свой путь, то станут мостом между мирами.
- А если не найдут?
Юки посмотрела на него. В её глазах была бездна, та самая, которую он чувствовал всю жизнь.
- Тогда они замерзнут.
Хидэо закрыл глаза. Подумал о детях, которых у него нет. О внуках, которых не увидит. О тех, кто будет носить его кровь через сотни лет. И о той, что стояла перед ним - застывшей, прекрасной, бесконечно одинокой.
- Я согласен, - сказал воин.
Женщина кивнула. Подошла ближе - так близко, что Хидэо почувствовал холод, от которого останавливается сердце. Положила ладонь ему на грудь, туда, где билось его тёплое, живое сердце.
- Ты не пожалеешь, - прошептала она. - И твои потомки тоже. Потому что однажды, через много лет, появится та, что найдет ответы.
- Что?
Хидэо не запомнил, что было дальше. Очнулся он уже у подножия ледников, под тёплым солнцем, живой и невредимый. Раны затянулись, сил было больше, чем когда-либо. А на груди, там, где коснулась его Юки, остался едва заметный узор - ледяной цветок, знак того, что он был отмечен ею. Вскоре он вернулся в мир, основал клан, дав ему имя Сирояма - Белая Гора, в честь той, что спасла его. И жил долго, счастливо и одиноко, потому что даже жена, которую он принял, не могла согреть его до конца. Часть его души навсегда осталась там, в ледяной пещере.
***
Столетиями клан Сирояма славился мудрыми правителями, справедливыми судьями, искусными дипломатами. Они были холодны в решениях, но справедливы. Они не знали жалости, но знали слово “долг”. Правили твёрдо и народ их уважал - издалека, по-своему, но уважал.
Иногда в клане рождались “отмеченные” дети.
Они не были такими, как Фуюми. Их кожа была чуть бледнее обычного, взгляд чуть отстранённее, а прикосновения чуть холоднее. С ними обходились почтительно, но держали на расстоянии. Отдавали в храмы, где в дальнейшем те становились жрецами или жрицами, служащими у подножия ледников. Они жили тихо, умирали незаметно, и никто не вспоминал о них после смерти. Клан помнил о сделке, соблюдал заключенный договор. Но вместе с этим они все делали вид, что это просто традиция, древний обычай, всего лишь способ почтить предков.
Но правду знали только старейшины. И каждый раз, когда рождался такой ребёнок, они собирались и смотрели друг на друга с одним и тем же вопросом:
«Неужели опять?»
Потому что они ждали не просто “отмеченных”. Они ждали ту, о которой говорила легенда. Ту, в ком кровь Юки проснётся в полную силу. Ту, кто станет мостом или разрушит всё.
***
Кагенори, отец Фуюми, знал эту легенду с детства.
Ему рассказывал её дед, когда они сидели у камина в зимние вечера. О воине, который забрёл слишком далеко, спасаясь от погони. О богине, что спасла его. И, конечно, о сделке, которая связала клан с вечностью льдов.
- Ты должен быть готов, - говорил дед, - Когда родится та, в ком кровь заговорит по-настоящему, ты узнаешь. И ты должен будешь сделать выбор.
- Какой выбор?
- Принять её или отвергнуть. Любить или бояться. Дать ей стать тем, чем она должна стать, или сломать, пока не поздно.
Кагенори тогда не понял. Ему было двенадцать, он мечтал о подвигах и славе, а не о философских загадках, которыми его пичкал отец.
- А что выбрал бы ты? - спросил он.
Дед долго молчал. Смотрел на огонь, который отражался в его старых, выцветших глазах.
- Не знаю, мальчик. Не знаю. Потому что любить такое существо значит обречь себя на вечную боль. А бояться значит предать того, кто спас наш род. Нет правильного выбора. Есть только тот, который ты сделаешь.
Кагенори запомнил эти слова. И когда в ту летнюю ночь, когда цикады стрекотали громче обычного, а на стенах родильной комнаты расцвёл иней, он понял: выбор пришёл. Он стоял над колыбелью и смотрел на дочь. Белая кожа, белые волосы, синие глаза, в которых уже тогда была глубина. И холод столь сильный, что даже он, отец, не мог подойти ближе чем на три шага.
- Она прекрасна, - сказал он, - Но она не моя дочь. Этот ребенок лишь напоминание о прошлом, с которым мы связаны договором.
Он не знал тогда, что эти слова станут приговором. Не для неё, а для него самого. Потому что он сделал выбор. И выбор этот оказался не тем, что спас бы его душу. Сам Кагенори ничего не объяснял. Но с того дня имя «Фуюми» - Зимняя Красота - звучало в поместье не как благословение, а как приговор, его произносили шепотом, словно боясь.
***
Её поселили отдельно.Снежный Павильон стоял в самой высокой части поместья, куда солнце заглядывало лишь на несколько часов в день и то, будто нехотя, словно извиняясь за своё тепло. Комната Фуюми была прекрасна: стены расписаны сценами зимней природы, циновки из лучшего тростника, низкий столик из чёрного дерева, на котором всегда стояла ваза с ветвями сливы. Слуги меняли ветки каждое утро, и каждое утро Фуюми смотрела, как прожилки инея расползаются по живым ещё цветам, создавая хрупкие скульптуры.
Это были её первые уроки красоты. И первый урок одиночества.
Двери павильона всегда были заперты. Не на ключ, Фуюми никогда не пыталась выйти, даже когда подросла и могла бы, а скорее символически, как напоминание о том, что есть мир внутри и мир снаружи, и они не должны смешиваться. Слуги входили только по звону колокольчика, надевая толстые рукавицы. Даже летом. Даже в жару.
Она не знала, что такое детство в обычном смысле. Для нее не было ни беготни по саду, ни игр с другими детьми, ни тёплых объятий матери. Вместо этого были уроки. Много уроков.
Каллиграфия. Игра на инструментах. Этикет и история. Это были самые долгие уроки. Наставники сменяли друг друга, рассказывая о кланах, о войнах, о договорах, о том, кому и как кланяться, кому уступать дорогу, с кем можно говорить, а с кем только молчать в ответ. Фуюми запоминала всё. Её память была безупречна, но внутри, глубоко под этой памятью, рос вопрос: «Зачем мне это знать, если я никогда не выйду отсюда?»
Она не задавала его вслух. Она уже знала, что вопросы, на которые нет ответов, лучше держать при себе.
Но иногда, глядя в окно на сад, где играли дети слуг, она думала: «А что, если я хочу быть не льдом? Что, если я хочу быть водой? Той, что течёт, согревает, поит?»
Она не знала ответа. Монах, кажется, тоже не знал. Но он хотя бы не боялся сидеть с ней рядом без рукавиц. Он пришёл, когда ей было семь. Старик, совсем слепой - глаза затянуты бельмом, веки полуприкрыты, но шёл он по коридорам поместья так уверенно, будто видел каждую трещину в полу. Слуги шептались: «Бывший придворный поэт, говорят, сам император его стихи читал, а потом что-то случилось, ушёл в храм, теперь вот живёт отшельником.»
Фуюми не знала, что такое «придворный поэт». Но когда Рэн впервые вошёл в её комнату и сел напротив, она почувствовала то, чего не чувствовала никогда раньше: покой.
Он просто сидел, слепой, улыбающийся и немного молчаливый. Потом сказал:
- А ты не такая, как они рассказывают.
- А как они рассказывают? - спросила Фуюми с показным безразличием.
- По-разному. Но все боятся. А я не боюсь. Хочешь узнать почему?
- Почему?
- Потому что я уже одной ногой там, откуда не возвращаются. А ты, девочка, оттуда родом. Мы с тобой почти соседи.
Фуюми не поняла его слов, но улыбнулась. Впервые за долгое время.
Рэн приходил каждую неделю. Он не учил её этикету или истории. Он рассказывал истории - совсем другие, нежели те, к которым она привыкла.
- Знаешь, почему мир устроен так, а не иначе? - спросил он однажды.
- Потому что так решили кланы?
- Ха! Кланы! Нет, девочка. Мир устроен так, потому что три сестры танцевали когда-то в пустоте. Огонь танцевал быстро, Камень - медленно, а Вода танцевала между ними, связывая всё воедино, внося гармонию. А потом она застыла в своей тоске. И с тех пор часть мира - лёд. Тоска. Красота, которую нельзя согреть.
- Это сказка? - поинтересовалась маленькая Фуюми.
- Это правда, которую люди забыли. А ты не забыла. Потому что ты часть этой правды.
Он рассказывал ей о Трёх Сёстрах, о Застывшей, о том, как её слёзы стали первыми реками, а вздохи - ветрами. Фуюми слушала, затаив дыхание. Впервые в жизни она слышала, что её холод это не проклятие, а часть чего-то большего. Часть мира.
- Ты не наказание, - говорил старик, приглаживая её ледяные волосы своей тёплой, сухой ладонью. - Ты вопрос, который мир забыл задать. И однажды ты найдёшь на него ответ.
- Когда?
- Когда перестанешь бояться себя.
***
Кихо была чужой в этом мире.
Дочь огнепоклонников из Фуги, она попала в Перпетуа в качестве жеста примирения между кланами. Её выдали за Кагенори, не спросив, и она приняла свою судьбу с той покорностью, которой от неё ждали. Но внутри, глубоко внутри, она оставалась той, кем была: тёплой, страстной, живой.
Фуюми не помнила, чтобы мать когда-нибудь к ней прикасалась.Она видела её издалека - на церемониях, в саду, иногда в дверях павильона. Кихо стояла на пороге, смотрела на дочь и молчала. В её глазах было столько всего: страх, вина, любовь, которую нельзя выразить, отчаяние. Но ни разу она не переступила порог. Ни разу не подошла ближе.
Однажды, не выдержав, Фуюми спросила у Рэна:
- Почему она меня боится?
- Она не боится тебя, девочка. Она боится себя. Того, что если подойдёт ближе, не сможет уйти. А уйти придётся потому что вы противоположности. Это не её вина. И не твоя.
- А чья?
Рэн помолчал. Потом сказал тихо:
- Ничья. Так устроен мир. Иногда самое родное не может быть рядом. И это самая большая боль, которую только можно вынести.
Фуюми кивнула. Она уже знала эту боль, ей приходилось жить с ней каждый день.
***
Ханако родилась, когда Фуюми было шесть.
Обычный ребёнок. Тёплый, смуглый, с глазами цвета карамели и криком, от которого, казалось, просыпались даже камни. Мать, Кихо, впервые за шесть лет улыбалась по-настоящему. Она наконец могла обнимать своего ребёнка и делала это с такой жадностью, с такой отчаянной нежностью, что служанки отводили глаза. Фуюми же наблюдала за этим из окна своего павильона. Она не знала, что чувствует. Зависть? Нет, зависть - это когда хочешь того же. А она не хотела, чтобы её обнимали. Она знала, что это невозможно. Скорее, это была тоска. По тому, чего у неё никогда не было и никогда не будет. По теплу, которое можно дарить и получать.
Их редко сводили вместе. Мать боялась, а отец запрещал. Но иногда, когда взрослые отвлекались, Ханако убегала от нянек и бежала к сестре.
- Фуюми! Фуюми! Смотри, что я нашла!
Она протягивала камешек, или веточку, или мёртвого жука - сокровища, понятные только детям. Фуюми смотрела на сестру и чувствовала, как внутри неё, под слоями льда, что-то оттаивает.
- Не подходи близко, - говорила она тихо. - Я холодная.
- А мне не холодно! - кричала малышка и тянулась обнять.
Однажды случилось это. Ханако, разгорячённая беготнёй, бросилась к сестре и повисла у неё на шее. Фуюми не успела отшатнуться от активной сестры. Одно мгновение - всего одно - она позволила себе ответить на объятие.
Ханако вскрикнула и отпрянула в сторону. На её щеках, там, где нежной кожи коснулись волосы Фуюми, проступил иней. Кожа покраснела. Глаза наполнились слезами.
- Бо- больно, - прошептала она.
Фуюми смотрела на свои руки. На сестру. На иней, тающий на её лице. И в этот момент что-то внутри неё завяло. Та маленькая, хрупкая надежда на то, что она когда-нибудь сможет быть как все, погасла, как свеча на ветру. С той ночи она перестала подходить к окну, когда сестра играла в саду.
***
Ей было шестнадцать.
В середине осени враги клана - огнепоклонники из Фуги - подослали убийц. Не простых воинов, а пироманта, мага, умеющего зажигать воздух одним взглядом. Поместье загорелось сразу с трёх сторон. Огонь горел синим, не гасился водой, пожирал камень. Крики, беготня, паника, все это накатило волной на поместье. Фуюми сидела в своём павильоне и смотрела, как пламя пляшет за окном, а люди бегают в суете. Она не боялась. Огонь не мог причинить ей вреда. Но она слышала крики и среди них один, самый тонкий, самый отчаянный.
Крик Ханако.
В голове не было ни одной дельной мысли, вместо этого обнажились возможности и нужда. Впервые в жизни Фуюми вышла из павильона без разрешения, без спроса, без оглядки, она неслась сквозь огонь. Коридоры горели, дым ел глаза, но она упорно шла туда, где кричала младшая сестренка. Ханако была в южном крыле, отрезанная огнём. Пламя уже лизало стены, потолок вот-вот должен был рухнуть. Девочка, десять лет, сидела на полу, закрыв голову руками и не переставая кричать. Фуюми шагнула в огонь.
И тогда случилось второе событие.
Она не знала, что делает. Просто закрыла глаза и захотела, чтобы огонь умер, а сестра была в порядке, живая и здоровая. Чтобы хоть раз в жизни её холод не убивал, а спасал. Позже выжившие рассказывали, что это длилось не больше трёх вдохов. Сначала исчез звук, потом жар, а потом вообще всё, на что падал взгляд девочки в белом, покрывалось слоем идеального, непрозрачного льда.
Она не просто потушила огонь. Пламя превратилось в хрустальные цветы, люди в статуи, воздух стал режущим и сладким, как жидкий азот. Когда Фуюми открыла глаза, Ханако стояла перед ней, живая, невредимая, но с таким ужасом на лице, какого не должно быть у десятилетнего ребёнка. Рядом лежали трое слуг - те, кто пытался тушить пожар. Их лица были спокойны. Они застыли статуями и уже никогда не оттают.
Огонь остыл. Но вместе с ним что-то остыло и в Фуюми. Отец стоял позади нее посреди пепелища. Лицо его словно застывшая маска, не выражала эмоций. Меч в руке дрожал.
- Ты спасла сестру, при этом убив людей. Ты показала всем, кто мы такие на самом деле.
Фуюми молча слушала жесткий голос. Ей нечего было сказать.
- Я говорю тебе спасибо. А теперь уходи пока я не приказал тебя казнить, потому что именно этого от меня ждут.
Она медленно кивнула. Повернулась. Сделала шаг и замерла, услышав голос снова.
- Фуюми.
Голос отца дрогнул впервые на ее памяти и сорвался шепотом.
- Ты прости нас. Мы не умели жить с тобой. Боялись тебя, пока ты просто ждала, что тебя примут. Но мы не смогли.
Она не обернулась. Не могла. Если бы обернулась, то увидела бы, что отец плачет. А видеть это было бы слишком больно.
Рэн ждал у задних ворот, ведь выйди она через центральные - толпа в момент разорвала бы ее. Слепой, улыбающийся, с узелком в руках, он был таким же, как и всегда на ее памяти.
- Я знал, что этот день настанет. Ты не виновата. Ты просто перестала бояться себя. Иди. Ищи тех, кто не испугается тебя, - он протянул ей узелок. Сухая рыба, тёплые сапоги, деревянный гребень - единственная вещь, которая была у него самого от матери.
- Это всё, что у меня есть. И это всё, что тебе нужно. Остальное ты найдёшь сама.
Фуюми взяла узелок. Посмотрела на поместье в последний раз. На окно своего павильона, где на подоконнике всё ещё виднелись ветки сливы, покрытые инеем. На сад, где больше никогда не будет играть Ханако. На небо, такое же серое и холодное, как её душа.
И ушла.
Ей было шестнадцать лет. А впереди была целая жизнь, чтобы найти ответ на вопрос, который Рэн назвал самым главным: «Кто я?»
***
Она уходила долго, очень долго, не оглядываясь. Горы встречали её камнем и тишиной. На четвёртое утро после того события Фуюми остановилась у края обрыва и впервые позволила себе посмотреть назад. Поместья клана Сирояма не было видно - только серые пики, облака, цепляющиеся за скалы, а также бесконечное небо, равнодушное к её боли.
Она не плакала: не было ни сил, ни смысла. Слёзы её давно стали ледяными жемчужинами, которые она научилась давить в себе, не давая им вырваться наружу. Вместо слёз внутри разрасталась пустота - чистая, холодная, почти прозрачная. Ей казалось, что если она закроет глаза, то растворится в этой пустоте, станет ветром, смешанным со снегом, и в итоге перестанет быть собой.
Но она не закрыла. Потому что там, глубоко под пустотой, билось что-то живое. Тонкое и хрупкое, как первый лёд на луже. Это что-то звалось надеждой, хотя сама Фуюми не давала ему имени. Отвернувшись от места, что было раньше домом, девушка пойдет дальше. К подножию, в новый для себя мир. Слышать о нем из рассказов и истории не то же самое, что изучать самостоятельно, поэтому первым на очереди большим городом поставит себе Кагэн. Место, где жили, несмотря ни на что и вопреки всему.
Прошло три недели с момента, как она покинула родной дом. Наступила поздняя осень, поэтому в деревне, куда она пришла, ее не прогнали - нужны были свободные руки, чтобы собрать урожай до первых заморозков. Деревня слишком маленькая, не имеющая официального названия, где-то меж холмов Перпетуа, пусть и побаивалась странную, молчаливую девочку, но все же дала кров. Она в ответ помогала чем могла - таскала корзины с овощами, связывала в кучи снопы сена, как-то раз даже помогла починить крышу амбара.
В этот день она ушла в близлежащий лес за хворостом. Солнце постепенно склонялось к горизонту, окрашивая небо в теплые цвета, воздух становился колючим от приближающихся морозов. Найдя хорошую сушину, Фуюми как раз пыталась понять, как лучше ее разрубить, когда рядом заискрило. Первая мысль была о том, что это молния. Однако молнии не бывают столь странной формы, синего цвета и не разрезают пространство дольше нескольких мгновений. Вжавшись спиной в холодный и сухой ствол дерева, девочка часто дышала, не понимая, что ей делать и что это. Магия? Демоны? Или же жители деревни решили так избавиться от нее?
Из странного разлома вскоре появилось нечто маленькое, что со свистом улетело в траву, оставаясь там же. Вскоре разлом схлопнулся, оставив после себя давящую тишину и ощущение растерянности. Не двигаясь минуту, вторую, неспешно отлипнет от дерева, слыша, как с пальцев с хрустом отламывается лед. Шаг, другой, от странной вещицы нет движения, и по дурости решит наклониться, чтобы рассмотреть поближе. Еще одна вспышка и что-то собьет ее с ног, тяжелое, тяжело дышащее и незнакомое. Только растаявший иней на пальцах сформируется вновь, готовясь атаковать того, кто напал.
Оглядевшись, увидит рядом на земле лежащего мужчину. Одежда и внешний вид его были странными - такой не было ни в одном уголке Утакаё. Ткань, совмещенная с кожей, много ремней, а еще странные технологии, каких она не видела ранее. Волосы яркие, похожие на огонь. Этот человек был опасен, но не потому, что представлял настоящую угрозу жизни, а из-за того, что был другим. Как и она сама. Мужчина зашевелился, поднял голову и в сумерках взгляд его показался ей странным. Они встретятся глазами, рассматривая друг друга, пока тишину не нарушит его голос с очевидными вопросами, какие возникли бы у каждого. Фуюми молчала, не зная, что стоит ответить и нужно ли делать это вообще. Неизвестный попытался встать, что не увенчалось успехом, видимо странный вид перемещения его ранил. Или не ранил, но точно сделал что-то, из-за чего тот был обессилен.
- Не двигайтесь, - скажет отстраненным, ровным голосом, не смотря на напряжение в теле. Пытаясь понять, как помочь тому, кого простые люди примут за демона, либо просто попытаются убить, потому что он странный. Ее терпели потому что она была полезна, но даже так своей она никогда не станет. Придет зима и придется идти дальше. Но еще хуже будет, если жители обратятся к клановым стражникам и сюда приедут Перпетуанцы, - В получасе ходьбы отсюда есть деревня, но идти туда не лучшая идея. Они не примут вас и испугаются. А испуганные люди, как правило, творят глупости.
Она даже не могла помочь ему подняться, поэтому продолжала стоять чуть в стороне, успев сломать в кулаке лед и рассыпать его на траву. Он смог сделать это самостоятельно, пусть и чуть пошатываясь. Представился.
- Фуюми, - скажет в ответ, а после обведет ладонью лес, - Это земли Перпетуа. Кажется, вы оказались далеко от дома, Стриж.
Имя странно ложилось на язык, непривычное звучание, при этом подходящее этому странному персонажу, что свалился будто снег на голову. Они стояли друг напротив друга и смотрели, каждый думая о своем. Вечер становился холоднее и ночь понемногу забирала свои права у вечера. Фуюми думала о том, как быстро в этом году пришла зима. И о том, что она, быть может, будет не такой одинокой, как прошлая.
***
Изменение облика с помощью её подсказок о том, как лучше выглядеть в их мире, всё же удивило обычно безэмоциональную девочку. Такой магии она ещё не видела, а учитывая консервативные нравы её народа, никогда бы и не увидела, оставшись в запертой клетке, словно птица. Но боги распорядились её судьбой иначе. По итогам они вместе, когда уже стемнело, вернулись в старый заброшенный амбар, в котором временно и проживала Фуюми. Хворост она в итоге так и не собрала.
Следующие пару дней они привыкали к присутствию друг друга. Пока один пытался разобраться в новых реалиях жизни, заваливая первую знакомую вопросами о ней самой и о мире, вторая же старалась жить как прежде. Помогала по мелочи, старалась лишний раз не показываться людям на глаза и готовила простую еду из того, чем делились с ней жители. Теперь приходилось еду делить на двоих, из-за чего готовили чаще похлебки: они просты, сытны и не расходуют много продуктов.
Несмотря на определённые попытки наладить контакт, она всё так же не подпускала его близко к себе, опасаясь за то, что может причинить вред. Из-за этого же предпочитала находиться в противоположной части амбара, кроме тех моментов, когда Стриж подходил, чтобы узнать о чём-то. В один из первых вечеров Фуюми, сев на сено и обняв колени, взяла в руки палочку и начала чертить на земле круги, подписывая каждый и рассказывая то, что ей в своё время рассказывал Рэн. О легенде сотворения мира, о том, что каждый из кругов значит, какая там жизнь или её отсутствие. И легенду о своём клане, что неразрывно связал себя узами с одной из богинь, из-за чего начали рождаться подобные ей. Что именно поэтому многие люди сторонятся её, собственная семья и та предпочла избавиться, лишь бы не нести это бремя. Она не могла винить их в этом, особенно после того, что сделала.
Подробностями своей жизни она делилась неохотно, потому как рассказывать было особо не о чем. Кроме, разве что, младшей сестры, при упоминании которой взгляд чуть оживал, вместе с тем поднимая чувство вины из глубины души. Чтобы отвлечься от него, она спрашивала в ответ о мелочах и пустяках. Так узнала, что Стриж кто-то вроде изобретателя, придумывает новое и изменяет старое так, чтобы оно лучше работало. Узнала, что, несмотря на внешний вид, на самом деле он гораздо старше её: разница почти в 20 лет выглядела существенно с точки зрения опыта жизни. Но даже так оба они походили больше на новорождённых котят, что вслепую пытались изучить неизвестный ранее мир. И если у Фуюми было подспорье в виде изучения истории, то все знания мужчины оканчивались на том, что он видел и слышал от неё или соседей.
Осень тем временем подходила к своему логическому концу, на улицах появлялся снег, температура не только ночью, но и днём становилась отрицательной. А это значило только то, что деревне больше не нужны нахлебники и пора было им уйти.
- Завтра утром я собираюсь идти дальше, – обратившись к Стрижу, будет вместе с тем лениво возиться в собственной тарелке с похлебкой. – Терпение у жителей не вечное, поэтому лучше уйти самостоятельно, пока они не решили меня выгнать или сделать что-то хуже. Если хочешь, можешь присоединиться.
Пусть слова её и звучали так, будто итоговый ответ от нового знакомого не волновал, на деле же девочке хотелось, чтобы тот, с кем она внезапно стала неплохо общаться, пошёл с ней. Они оба были чужими этому месту, их ничто не держало, а главное, он не осуждал её за происхождение. Наоборот, пытался понять природу этой аномалии, разве что анализы брать не пытался – это всё равно было бесполезно. К удивлению, и вместе с тем тихой радости Фуюми, Стриж согласился на эту авантюру, чем бы он для себя это ни оправдывал.
С первыми лучами, знаменующими приход утра, они покинули деревню, направляясь к столице Внешнего кольца.
***
Снег лежал на полях, а в воздухе уже витала морозная свежесть, ещё не доставляющая весомого дискомфорта. Фуюми шла чуть впереди, пока Стриж пытался приноровиться к её шагу. С его аналитическими способностями не стоило большого труда осознать, что она не нуждается в тепле так же, как он, поэтому если и были какие-то предложения тёплой одежды, то лишь из вежливости. Первый день быстро подошёл к концу, и им пришлось ночевать на природе, отыскав перед этим укромный угол, что не обдувался ветрами со всех сторон. Следующий день ничем не отличался от предыдущего: лёгкий мороз, немного снега и дорога.
- Ты всегда так мало говоришь? – голос застал врасплох, отчего Фуюми неловко замерла на месте, вынуждая и спутника затормозить. Они в самом деле едва перекинулись несколькими фразами за всё это время, и все они были в основном по делу.
- В основном, – пожав плечами, дала ожидаемый ответ на неожиданный вопрос. После услышала лишь смешок, словно человек этот только что подтвердил для себя теорию. Так, совершенно негласно, Стриж понемногу рассказывал о том месте, откуда прибыл. О технологиях, какие они придумывали и какими пользовались, о разных местах, в которых он бывал, и о тех существах, каких встречал на своём пути. Всё это звучало будто выдумка, отчего верилось не до конца. Но кому какая разница, правда это в итоге или вымысел? Её собственный мир тоже мог показаться кому-то сказкой, а дар, переданный по наследству, – чем-то невозможным. Хотя многие в один голос назвали бы его проклятием.
Ей учить этого смышленого мужчину было особо нечему, но если доводился такой случай, то девочка непременно рассказывала о местных растениях то, что знала сама. Или о том, как определить наличие воды рядом по росту конкретных деревьев. Стриж запоминал ловко и быстро, удивительно быстро для того, кто не знал этот мир раньше.
- Ты быстро запоминаешь всё, – не могла не отметить в один из вечеров, сидя чуть поодаль от костра. Шутливый ответ заставил уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, так и не сформировав её до конца. Но даже это было большим прогрессом для девочки, на лице которой большую часть времени отражалась отрешённость.
Шли недели. Им довелось миновать несколько деревень, пересечь реку, что уже покрылась льдом, и наконец выйти к предгорью. К тому месту, где заканчивались земли Камня и начинался Огонь. Стриж, кажется, привыкал к новой жизни, пока сама Фуюми привыкала к этому спутнику и его постоянному присутствию рядом. Тот оказался удивительно полезен в своих знаниях. Они, пусть и были из другого мира, часто находили применение. На одном из трактов им повстречался мужчина, чья телега столь не вовремя вышла из строя. По сути, ничего сложного, но без путных знаний торговец не мог ничего с этим сделать. Стриж же разобрался с задачей в два счёта, за что их бесплатно довезли до ближайшей деревни.
В другой раз, в одной из безымянных деревушек, он долго приставал к кузнецу, желая модифицировать его мехи, чтобы они были более эффективными. Тот некоторое время отказывался, но в итоге сдался под напором активного учёного. С каждой такой, казалось бы, небольшой помощью люди всё больше проникались к нему уважением. Он становился «своим». Она же наблюдала за этими взаимодействиями со стороны, удивляясь тому, что бывает и так.
- Ты мог бы при желании остаться в любой из деревень, что мы посетили, – резко и неожиданно как для себя, так и для мужчины начала разговор. Но даже смутившись этого порыва, всё равно продолжила мысль, - С твоими навыками тебя могли бы принять везде.
После этих слов оба они стали наблюдать за тем, как танцует костёр, своими язычками пытаясь ущипнуть воздух. И каждый задумался о своём, до того момента, пока не созрел ответ, вынуждая поднять глаза на говорящего. Медленно кивнув на встречный вопрос, внутренне сжалась от мысли о том, что сама же могла сподвигнуть того, кто ещё не успел от неё отказаться, к тому, чтобы остаться здесь. Чтобы снова остаться одной. С подозрением наблюдая за движениями и действиями мужчины, откровенно напряглась, стоило ему подойти ближе.
«Что, если он обожжется? Ему будет больно?» – мысли, панические, как всегда, роем зажужжали в головушке, каждая хуже предыдущей. В желании отстраниться Фуюми было попробовала чуть отсесть, но не успела: чуть ниже плеча, на одежду, легла ладонь. Тепло ощущалось даже сквозь ткань, такое чужеродное и вместе с тем приятное, что девочка замерла, привыкая к этому чужеродному ощущению. Ощущал ли он теперь её холод, с этим своим амулетом, или он позволял коснуться того тепла, что скрывало её тело даже от самой хозяйки? Вопросы, невысказанные, так и остались при ней.
- Ты глупый, – произнесла тоном ровным, за которым, несмотря на привычку, прозвучало нечто непривычное. Растерянность. При всех словах и аргументах душою и разумом к ней не приходило понимание того, отчего же он остаётся. И это непонимание пугало не хуже собственной силы. Стриж усмехнулся, по-доброму, и даже не стал спорить.
- Возможно.
Она не стала перечислять всё то, чего он лишался, оставаясь с ней. Мужчина взрослый, сам мог понимать все плюсы и минусы своего положения, но даже так он выбирал её. Замолкнув, вновь уткнулась взглядом в костёр, раздумывая. И делала это так долго, что Стрижу могло показаться, будто он сказал лишнего, но и это молчание прервалось.
- Знаешь, – тихо заговорила она, словно страшась звука собственного голоса, – я никогда не знала, что такое тепло. Ко мне не подходили без уверенности в том, что я никому не наврежу, боялись меня. Да и сейчас, наверно, боятся: из-за внешности, из-за холодной ауры, что постоянно окружает меня вопреки моей воле. Даже собственная мать боялась своего ребёнка, не навещая, лишь наблюдая со стороны. Единственным, кто проявлял ласку, был Рэн, но его жизненный огонь понемногу угасал, и к тому моменту, когда мы познакомились, тепла его тела уже было недостаточно, чтобы передать его мне. Но с тобой всё иначе. Может, дело в амулете, а может, в том, что в тебе столько жизненной энергии, что хватает на нас двоих, и я не понимаю, из-за чего ты выбираешь всё это.
Глубоко вдохнув, перевела дыхание. Повернув голову, посмотрела прямо в упор на сидевшего так непривычно близко человека. Глаза, чуть потемневшие, передавали эмоций куда больше, чем внешне беспристрастное лицо, на котором лишь брови чуть сошлись вместе, выдавая переживание.
- Ты остаёшься даже тогда, когда я пытаюсь держать дистанцию, потому что боюсь сделать тебе больно так же, как и другим, – пальцы, сжимающие ткань собственной одежды, стиснули её чуть крепче. – Но говоришь так уверенно, что я хочу тебе верить.
Воцарилось молчание. Слова теперь были излишни, осталось лишь ранее неведомое тепло. Фуюми боялась сесть ближе, но, доверившись, чуть повернула голову, утыкаясь лбом в плоскую грудь рядом, будто пытаясь спрятаться от этого мира. По спине едва ощутимо двигалась ладонь в лёгкой мимолётной ласке, но она была столь ощутима для человека, который не знал её почти всю свою жизнь, что невольно пришлось зажмуриться. Кажется, ей снова сказали какую-то умную и философскую мысль, смысл которой дойдёт до её разума ещё не скоро, но неизменно вызовет дрожь губ.
- Ты говоришь странные вещи, – подняла голову, слабо улыбаясь его словам.
- В моём мире так принято.
- Наверное, поэтому я тебя и слушаю. И ты был прав: я не хотела услышать подтверждение своим словам. Может, хотела узнать, почему ты остаёшься со мной, при этом боясь того, что всё это окажется лишь жалостью. Но я рада, что это не так.
В этот вечер стало теплее не только из-за первого контакта, на который, как оказалось, Фуюми всё-таки была способна, но и из-за чего-то иного, тех самых отношений, ещё хрупких, что в будущем обещают быть прочнее любого сплава, известного этому заумному парню
Я не могу понять: когда, зачем и как
Ты стала, ты стала, ты стала мне близка?
Ты стала, ты стала, ты стала мне близка?
***
Кагэн встретил их рассветными лучами, в то переходное время, когда фонари ещё горели, но уже тускло, уступая место приходящему дню. Фуюми, выросшая в закостенелом Перпетуа, была удивлена многообразию красок, количеству людей на улице, а главное – шуму. Здесь шумело всё: люди общались, громко разговаривая, что уже было непривычно. Слышался смех, звонкий и чистый, их даже окликнули несколько раз, предлагая товары в открывающихся лавках, обещая скидку. Девушка тушевалась, держалась ближе к Стрижу, которого было принято решить называть Судзи для большего антуража. К изначальному его имени могли возникнуть вопросы, и если в деревнях, где они были, всё можно списать на новую моду, то в столице такое едва ли сработает. Тот даже внешне держался куда спокойнее, чем его подопечная, видимо, в его мире такое не было редкостью.
- И это всё? – поинтересовался он, явно припоминая легенду о множестве фонарей, которыми так славился Кагэн.
- Сейчас только утро, до ночи ещё много времени, успеешь увидеть.
Ночлег нашёлся быстро и легко: дешёвый постоялый дворик, не слишком популярный, которым заведовала старушка. Ей едва ли было дело до собственных постояльцев, лишь бы платили вовремя. Настояв на том, чтобы им выделили раздельные комнаты, Фуюми успокоилась лишь тогда, когда получила собственный ключик. Маленький островок безопасности в этом большом городе. Первые несколько дней ушли на адаптацию к активному Кагэну. Столица Фуги, казалось, не отдыхала никогда, отчего даже по ночам на улице могли быть слышны песни и шумные разговоры. Привыкнуть к этому было сложно, даже плотно закрытые окна едва ли помогали избавиться от этого.
Из-за этого первую ночь Фуюми не могла уснуть. Лишь сидела у открытого окна, наблюдая за множеством бумажных фонариков, что освещали город. Глядя на их количество, нельзя было не задуматься над тем, насколько ничтожна она сама, словно песчинка в пустыне. На следующий вечер к ней в комнату заглянули, желая справиться о самочувствии девушки перед сном. Поделившись сомнениями о том, что сможет привыкнуть к этому огромному месту, она получила ободряющие слова напутствия. Они не помогли сразу, но всё же позволили отвлечься от навязчивых мыслей.
Спустя несколько подобных ночей, за которые поспать удавалось едва ли несколько часов, под глазами залегли тени, а сама Фуюми стала ещё более отрешённой, чем обычно. Стриж тем временем активно изучал город, носил к себе какие-то книги, изучал местные традиции. Девушка днём старалась лишь не отсвечивать: сменила одежду на более скромную, чуть темнее привычной, всё равно та пришла в негодность из-за погодных условий, старалась ни с кем не контактировать, а отвечала только если к ней обращались.
К сожалению самой Фуюми, на неё всё равно обращали внимание, наверняка из-за волос, а после них рассматривали и остальное. Сначала это были соседи по постоялому двору, с которыми доводилось столкнуться утром, потом какие-то торговцы, мимо которых она проходила изо дня в день, даже какая-то толпа ребятишек проявила излишнее внимание, пытаясь дразнить. Звучало это не злобно, казалось, что они просто пытались привлечь внимание, которым их не удостаивали.
В один из дней Судзи предложил поменять место жительства или вовсе уйти из города, несмотря на то, что сам ещё не нашёл того, что хотел. Что именно он так упорно пытался найти, она не спрашивала, но замечала, как изо дня в день он носит книги. Отказавшись от его предложения, покачала головой.
- Я не смогу бегать от слухов и слов в свой адрес вечно. Да и информацию, которая нам поможет, мы не нашли.
Кажется, никто из них не знал, что конкретно им нужно найти, но каждый старался по мере своих сил. Вскоре они сошлись на том, что необходимо найти работу или хотя бы подработку. Платить за еду и жильё всё ещё приходилось, в отличие от того времени, когда они могли экономить в деревнях, обменивая кров на помощь. С её способностями найти место, где можно было заработать и никого не покалечить, было мало, но даже так, не без помощи Стрижа, удалось найти подработку в какой-то чайной. По вечерам там скапливалось много посуды, а значит, пара рук не повредит. Заодно это станет неплохой возможностью учиться брать свои силы под контроль, хотя бы в том, чтобы не морозить воду до состояния льда.
Фуюми была удивительно старательной для человека, что большую часть жизни провёл отдельно от людей. Она была аккуратной, странно сосредоточенной не столько на пятнах, сколько на температуре вокруг себя. Иногда хозяйка оставляла ей еды, даже чуть больше, чем другим, постоянно поясняя свои действия.
- Кушай, а то тощая, как жердь, – стоя едва не над душой, в очередной раз своим цепким взглядом окинула её фигурку, скрытую за чуть мешковатыми вещами, - Ни мужик не взглянет, ни работа не пойдёт.
Придя в замешательство от её слов, Фуюми даже не стала говорить, что «мужик» ей вовсе не нужен. Но даже возрази она, вряд ли смогла бы объяснить, отчего так, а в ответ начали бы доказывать, что такого не может быть. И невозможность доказать своё мнение удручала, ведь никто не сможет понять, почему всё именно так. Но во всей этой странной ситуации были и плюсы: из-за количества еды можно было угостить и того, кто стал невольным наставником и по совместительству соседом.
Судзи же нашёл себе место в Фонарной гильдии. С его способностями и знаниями это было совершенно неудивительно. Сначала к нему отнеслись с подозрением, но уверенность и острый ум позволили с лёгкостью завоевать доверие грузного мужчины, что был одним из мастеров. За ним всё равно наблюдали, особенно в моменты, когда дочь мастера пыталась привлечь внимание необычного иногородца, но того едва ли интересовали знакомства. Он не останется в этом городе надолго, так какой смысл заводить близкие отношения? Поэтому он лишь делал свою работу и ждал, когда сможет отыскать хоть что-то.
***
Шли месяцы. Фуюми привыкла к работе, к постоянному гомону города, его звукам и запахам. Чуть прогорклое масло, специи и травы смешивались со звоном чашек, смехом и постоянным бормотанием. Руки, что первое время ныли от постоянного и однообразного движения, уже привыкли к темпу. Порой случалось так, что Стриж заканчивал раньше и приходил, садился куда-то в угол и заказывал самый дешёвый чай, дожидаясь её. Наблюдал за тем, как ловко она собирает посуду и уворачивается от людей, скрываясь на кухне. Проходя мимо него, могла задержаться, чтобы перекинуться парой фраз: справиться о самочувствии, спросить, как прошёл день, и прочая банальность, – после возвращаясь к работе. В такие моменты она даже чувствовала себя нормальной.
Вскоре случился праздник, тот, к которому долго готовятся и сильно ждут, – Праздник Тысячи Огней. Летнее тепло с удовольствием смешивалось с жаром фонарей, что горели на каждом углу. Город горел даже больше, чем обычно. Во время праздника были объявлены выходные, отчего на улице было не протолкнуться: народ пил, счастливо смеялся и, главное, танцевал. В воздухе было так много огоньков, что даже вечером создавалось ощущение, будто солнце всё ещё светит.
Фуюми никогда не видела чего-то подобного. Даже спустя полгода Кагэн находил чем удивить девочку из Каменного круга. Она как раз закончила смену, что из-за праздника была куда короче, и стояла в дверях чайной, глядя на небо. Хинако-сан легонько толкнула её в плечо, призывая идти.
- Погуляй, ещё успеешь вернуться к посуде. Молоденькая ведь, не всю жизнь тебе за чашками да тарелками стоять.
Работа всё равно была закончена на сегодня, поэтому, легко кивнув, она вышла на улицу и слилась с толпой. У неё не было понимания того, куда нужно идти, поэтому шла туда, куда вели ноги. Вместе с тем рассматривала фонари, людей, провожала взглядом пробегающих мимо детей. Несколько раз её толкнули, не специально, тут же извиняясь, а Фуюми лишь старалась не потерять контроль над тем, что успела обрести за это время. В ответ чуть кивала, не зная, как нужно на такое реагировать, и шла дальше. В толпе послышался знакомый голос, тот, который ни с кем не спутаешь.
- Фуюми! – Стриж уже шёл к ней, расталкивая плечами особенно пьяных гуляк. Стоило его увидеть, как невидимый груз, та скованность от толпы, которую она не понимала, спала. Теперь у праздника и этой прогулки появился смысл. Он взял её за руку, в перчатке, конечно же, и повёл за собой, - Я нашёл место, с которого видно весь город. Посмотрим на фонари?
Она лишь кивнула, чуть крепче сжимая широкую ладонь, и без лишних вопросов направилась за ним. Небольшая прогулка привела их на крышу одного из домиков, как выяснилось, Судзи договорился с хозяином в обмен на какое-то дело, которое тот для него сделал. Усмехнувшись столь очевидному исходу событий, с опаской забралась следом, присаживаясь на кровлю. С этой точки создавалось впечатление, что стоит протянуть руку, как весь Кагэн окажется на ладони. Море огоньков, что сливались в единую волну света, выглядело завораживающе. Глаза заблестели от восторга и того, как сердце встало в горле от удивления.
- Спасибо, что привёл меня сюда. И за то, что нашёл на улице, – повернув голову к изобретателю, робко улыбнулась, наверно впервые за то время, что они знакомы. Возможно, этот вечер станет любимым воспоминанием не только для неё одной.
***
В день, когда это случилось, она была одна. Хозяйка отправила её за травами на рынок, что-то срочно понадобилось, и на обратном пути в лавку она увидела театр. Они не были редкостью в Кагэне, но именно этот зацепил её внимание. Он был небольшим, самый обычный уличный театр с деревянной сценой и занавесом из тряпок. Толпа над чем-то увлечённо хохотала, пока на сцене паясничал актёр в костюме дракона. Со стороны было не понять, пытается он быть злодеем или шутом. Фуюми, заинтересовавшись, остановилась, продолжая держать пакет с травами в руках.
Дракон чихнул, и красный порошок полетел прямо в зрителей, после чего жалобным проникновенным голосом тот начал свою речь. Об одиночестве, о том, что даже такие страшные и великие создания хотят любви. Кто-то из толпы выкрикнул, что он одинок из-за того, что дышит огнём, – и все вновь захохотали. Но ей смешно не было, глядя на это со стороны, она как никогда видела саму себя. Не заметив, как простояла там до самого конца, пока актёры не начали собирать реквизит, она вздрогнула, услышав рядом голос.
- Ты не смеялась. Тебе не понравилось? – рядом показался мальчишка, без костюма, с вихром светлых волос и веснушками на носу и щеках. Он подошёл ближе.
- Я редко смеюсь, – смутившись его комментария, сделает полшага назад.
- Жаль. У тебя красивое лицо, улыбка сделает его ещё красивее, - Фуюми нечего было ответить на этот простой знак внимания. Это первый раз, когда ей делают комплимент и она не знала, как нужно реагировать в таком случае, - Меня зовут Рёта. А тебя?
- Фуюми, – радуясь смене темы, легко ответила, слегка кивая в знак нового знакомства.
- Красивое имя, тебе подходит.
После этого она ушла и вечером, в своей комнате, долго обдумывала произошедшее. За задержку, конечно же, её хотели отругать, но, заметив отрешённый вид, не стали. С того дня Фуюми стала ходить на площадь, наблюдая издали за тем, что видела много раз. Когда у него не было выступлений, Рёта приходил в чайную, где она работала, и заказывал зелёный чай, наблюдая из угла. В один день, когда она подавала ему чай, всё же не выдержала и спросила.
- Ты не боишься?
- Чего именно? – в голосе прозвучало неприкрытое удивление от вопроса.
- Меня, - взгляд кристально-светлых глаз, обрамлённых светлыми ресницами, пробежался по лицу напротив.
- А надо? Ты спокойная, а то, что руки холодные, так это не проблема. У моей бабули тоже руки холодные были, она говорила, что это к долгой жизни.
Фуюми замерла, не до конца понимая, что слышит. Кажется, только что её сравнили с бабушкой.
- Ты странный.
- Быть может. Но лучше быть странным, чем скучным.
После этого он позвал её на свой спектакль. Не тот, что она видела столько раз, и даже не в том же месте, а на настоящий, в здании театра, с сиденьями и большой красивой сценой. Она согласилась, и это был вечер, когда Фуюми впервые задержалась после работы допоздна.
***
Когда она пришла на место было уже темно - фонари Кагэна зажглись, но толпа еще не успела наполнить улицы. Выбрав для себя место в последнем ряду, возле стены, где в тени не было видно особенностей, что привлекали ненужное внимание. Внутри себя девочка не понимала из-за чего вообще согласилась на его предложение. Потому что он попросил? Потому что раньше никто и никогда не звал её куда-либо? Кроме Стрижа, конечно, но их отношения были на ином уровне и сравнивать это было сложно.
Спектакль отличался от тех, что она уже видела в исполнении Рёты и его труппы. В этот раз то была не комедия, а старая легенда о драконе, что влюбился в смертную. И в этой истории, такой невозможной на первый взгляд, Фуюми видела себя. Когда дракон - отчаянный и одинокий, раздираемый желанием прикоснуться к тому, что было дорого, причинял боль возлюбленной - Фуюми сжимала свои брюки в ладонях. Она смотрела и не могла отвести взгляд от того, как отчаянно знакомый ей мальчик играл свою роль
Когда дракон на сцене протянул к девушке лапу и почти сразу отдернул, боясь обжечь своим жаром, у Фую перехватило дыхание. Жест был до боли знаком - она сама множество раз делала также. В конце истории дракон остался в одиночестве, сцену поглотила тьма. Люди вокруг аплодировали, поднимались со своих мест, желая выразить восхищение и поддержку, но она продолжала неподвижно сидеть, сжимая собственную одежду так сильно, что на ней появились иголочки льда.
После спектакля они встретились у выхода, Рёта буквально поймал её в толпе.
- Тебе понравилось? - лицо его все еще было в гриме, а сам он запыхался и теперь стоя рядом пытался выровнять дыхание.
Пытаясь подобрать слова, Фуюми молчала, глядя то на Рёту, то на собственные ладони в перчатках. Что-то во всем этом не давало ей покоя и пока в светлой голове не зародилась столь очевидная, но вместе с тем неожиданная мысль, она не заговорила.
- Ты позвал меня, чтобы показать себя. Эта роль является отражением тебя, не так ли?
От удивления он даже приоткрыл рот, что выглядело чуть нелепо, но Фуюми не улыбалась, лишь ждала. После усмехнулся, совсем невесело и слишком по-взрослому.
- Ты заметила.
- Я не могла не заметить.
Они стояли друг напротив друга, толпа уже поредела и казалось, что в округе не осталось никого, кроме них двоих. Фуюми впервые за то время, что они общались не прятала руки. Она была точно такой же, как и его дракон, как и он сам. И они оба это понимали.
После этого вечера встречи участились. Рёта приходил к ней на работу всё чаще, теперь сидя не в каком-то углу, а за стойку, чтобы можно было общаться с Фуюми. Хотя в их случае скорее болтать в одного, пока она лишь изредка кивала, показывая, что слушает. Он вещал о погоде, о пьесах и разных забавных ситуациях, которые с ним произошли за сегодня или какие он успел пережить до встречи с ней. Изредка улыбаясь от его слов, бывало вздрагивала, когда он резко менял тему.
- Вот оно.
- Что именно? - недоуменно повернется к нему, откладывая помытую тарелку.
- Твоя улыбка. Тебе идёт.
И каждый раз, словно по заранее написанному сценарию, девушка отворачивалась, пряча лицо за длинными белыми прядями волос.
***
Однажды он позвал её гулять - просто пройтись по Кагэну, посмотреть на фонарики и перекусить местными уличными сладостями. В тот она впервые попробовала сладкое и вместе с тем теплое - ощущения были странными, но, кажется, ей понравилось. Прогуливаясь по набережной, постепенно перешли от тем совсем небрежных к тем, что заставляли задумываться. Мальчик-актер рассказывал о том, как в детстве мечтал быть воином, но когда подрос, то осознал, что слишком добр по своей натуре для того, чтобы убивать. И вместо этого нашел свою отдушину на сцене и в театре.
- Ты когда-нибудь хотела быть кем-то другим? - поинтересовался, как только закончил свой рассказ.
- Сколько себя помню, всегда хотела быть нормальной.
- Что для тебя норма? - осторожно уточнил собеседник.
- Не бояться того, что мои прикосновения сделают больно. Не думать о том, что в любой момент может появиться лёд, если я злюсь или расстроена. Не бояться самой себя.
Рёта, будто не слыша её слов, возьмется за ладонь облаченную в перчатку.
- Я не боюсь тебя и ты не бойся.
Усилием воли заставив себя не отдергивать руку, Фуюми ощущала чужое тепло сквозь ткань и невольно задумывалась о том, что Рэн, возможно, был прав. Может она все-таки не проклятие?
В одну из подобных прогулок, которых становилось всё больше и они затягивались едва ли не до ночи, веснушчатый нарушитель её спокойствия, сжимая тонкую ладонь сквозь перчатку, спросил:
- Можно снять? - светлая, чуть потрепанная ткань была барьером между его телом и её холодом, хоть немного, но сдерживая силы девушки. Фуюми замерла, не ожидав подобного, но все-таки согласилась. Так хотелось верить в то, что она может быть также, как и все. Рёта медленно, даже благоговейно стянет ей, открывая вид на бледные ладони, которых теперь мог коснуться напрямую. Холод, более ощутимый, чем тот, что был ранее, тут же обжег его, но вместо того, чтобы отдернуть руку, отчаянный он сжал ладонь сильнее. Только от этого жеста девушка поймет, что задержала дыхание, ожидая, что же произойдет. Но, кажется, все было хорошо.
- Холодно, но не больно, - поделился своими впечатлениями её спутник, улыбаясь также, как и всегда - тепло и открыто. Тогда она в первый и последний раз показала свою уязвимость перед ним - с белых ресниц срывались капельки, выдавая ту бурю эмоций, что не находили выхода. Слезы не успевали стечь далеко и застывали хрупкими кристалликами на щеках, которые Рёта смахивал рукавом, посмеиваясь.
***
В этот же вечер Фую вернулась домой одухотворенной, казалось, что во всём теле была непривычная легкость, а в голове вата. Открыв дверь в комнатку, которую снимала, она, вместо привычной пустоты, заметила в ней Стрижа, что явно поджидал её. И явно не просто так. Конечно он не мог не заметить того, как она отдалилась, даже в те моменты, когда ему удавалось заскочить в чайную, она больше внимания уделялась мальчику-актеру, что теперь занимал все её мысли. Но вместо того, чтобы связать это и свои долгие прогулки допоздна с тем, что он мог попросту беспокоиться, первым делом подумает о том, что все-таки что-то произошло.
- Стриж? Что-то случилось? - вся легкость схлынула, оставив место невнятной тревоге. Дверь за спиной закрылась, оставив двух людей в тесном помещении смотреть друг на друга, - Обычно ты не заходишь ко мне просто так.
- Присядь, - в голосе звучала непривычная серьезность и что-то еще. Такого тона слышать от этого человека ей ещё не приходилось.
- Но я не устала.
- Сядь, - даже взгляд его, уставившись прямо на нее был серьезен. Будто действительно случилось что-то плохое. Поджав губы, Фуюми села на край жесткой кровати, сложив руки в защитном жесте на животе. Тишина, вязкая и густая, растеклась между ними и длилась так долго, что невольно девчушка начала закипать от ожидания.
- Ты хочешь о чем-то поговорить? - не выдержав, начнёт первая, не сводя напряженного взгляда с наставника.
- Уже который вечер ты дотемна гуляешь с этим мальчишкой из чайной, - наконец начнет то, ради чего и пришел к ней в комнату. Глаза в шоке распахнулись, став совсем круглыми. Он хотел поговорить об этом? Драматизируя так, будто у них осталось все пару часов до момента, пока Аой не сожжет этот мир дотла, а Хару не покроет его слоем земли, окончательно хороня. Пока в голове роились мысли, непривычные, подбирающие линию защиты, мужчина продолжил, - Я его не знаю и мне это не нравится.
- Его зовут Рёта, он актёр, - осторожно начнет, не понимая, что именно от неё хотят сейчас.
- Это я уже слышал. Как и видел ваши разговоры. А еще я вижу как ты возвращаешься после встреч с ним - сияющая, смущенная, витающая в мыслях. И вместе с этим вижу как отдаляешься от всего остального.
- Ты ревнуешь? - едва дослушав то, что ей хотят сказать, вскинется, защищаясь и бросая колкость, что рвалась из нее. Тело было напряжено, она ощущала себя так, будто её допрашивают. Ведь какое ему было до этого дело, правильно?
Стриж, однако, на это не повелся, лишь устало выдохнул и продолжил.
- Нет, я переживаю за тебя. Ты ведь еще ребенок, сколько тебе? Семнадцать? Незнакомый город, незнакомые люди и порядки. И тут этот мальчишка..
- Он хороший! - не дав договорить, что было непривычно для неё, Юми перебьет собеседника, едва не вскакивая с места на ноги, - И не боится меня. Один из немногих, кто не боится!
- Это ведь не значит, что тебе нужно терять голову.
- Я не теряю голову! - голос сорвется и дрогнет от переполняющих эмоций, которых раньше даже не доводилось испытывать, - С ним я чувствую себя нормальной! Впервые за свою жизнь, понимаешь?
Она замрет в неестественной позе, тяжело дыша и пытаясь совладать с собой, не дать стихии выйти из-под контроля от ярких эмоций.
- Я рад за тебя, правда, но я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты уже сейчас готова на многое, даже толком не зная его. А если он навредит тебе? Использует тебя, обманет? Об этом ты думала?
- Ты ничего о нем не знаешь! - ощетинившись, повысит голос, распаляясь, - Закрылся в своей комнате, постоянно сидишь в книгах. Удобно всех подозревать, когда сам никому не доверяешь и ни с кем не общаешься, да?
- Но я доверяю тебе и поэтому хочу поговорить.
- Я тебя об этом не просила, - ладони сжались в кулаки, а голос вновь с едва слышного перейдет на крик, - Ты не мой отец, чтобы следить за мной! Ты сам решил остаться, но это не дает тебе права указывать мне с кем общаться.
Он на мгновение замер, услышав эти слова, а между ними повисла тишина, еще более тяжелая, чем была в начале разговора. После долгой паузы, Стриж все же отступит.
- Ты права, я не твой отец, - глухо прозвучит и только сейчас она поймет, что произошло. Они в самом деле ругались? Из-за такой мелочи? Резко вздохнув, едва слышно позовет его, но уже стоя в дверях ей пожелают спокойной ночи и уйдут к себе, не оборачиваясь. Замерев прямо там, будет несколько секунд смотреть на закрытую дверь, о которую разбилась её ярость. Упав на кровать, свернется на ней, крепко сжимая исхудавшую подушку и ощущая, как все тело начинает мерзнуть. Было ли дело в стихи или в душевном раздрае - уктнувшаяся лицом в подушку Фуюми никогда не ответит на этот вопрос, чувствуя, как щеки щиплет от льда, остающегося на них.
После этого они не общались несколько дней. Фуюми еще больше замкнулась в себе, даже старушка, у которой она работала, заметила это, пытаясь выяснить, что случилось. Но от неё так ничего и не узнает, по итогу оставив в покое и продолжая наблюдать, вместо этого став чуть чаще давать местных сладостей, видимо, надеясь хоть так поднять настроение. Она снова плохо спала, мало ела из-за постоянных переживаний от произошедшего. Даже Рёта не мог растормошить её, видя подобное состояние.
Хотелось извиниться, но после слов, резких и грубых, было страшно, а вдруг он прогонит её? Не захочет больше видеть, после всего, что она наговорила и скажет убираться, ведь они друг другу никто? Мысли, тяжелые и грустные постоянным роем будут отвлекать от повседневности, вынуждая допускать глупые, но досадные ошибки. То тарелку уронит, то заказ перепутает, то дверью в доме ошибется. Все это не добавляло ничего хорошего к скверному состоянию и настроению.
Вечером одного из все тех же одинаковых дней, по возвращении домой увидит Стрижа, что теперь сидел не на стуле, а на её кровати. Встретившись с ним взглядом, так и замрет испуганным зверьком в дверном проходе, пока не услышит голос. Не такой серьезный, как в прошлый раз, а мягкий. Сам он казалось нервничал. Молча присев рядом, уткнется взглядом в пол, иногда поглядывая на собственные ладони, что сомкнулись в замок. Переживания обо всем произошедшем все равно не отпускали, от чего было боязно поднять глаза и посмотреть на собеседника.
- Прости, что наседал на тебя тогда. Я был не прав. Я действительно не твой отец, но! - она резко выпрямилась, взгляд вперился в Стрижа, а рот уже приоткрылся в желании сказать что-то поперек, но жест и дальнейшие слова не дали вставить ни единого звука, вынуждая держать дальнейшее молчание. Как минимум до момента, пока он не договорит, - Я надеюсь, что смогу стать хорошим наставником. Потому что тебе ещё учиться и учиться.
Заметив, что в руках все это время тот держал что-то небольшое, немного заинтересуется. Легким кивком головы укажет на цепочку, проблеск которой успела увидеть.
- Что это? - голос прозвучал негромко, будто она еще боялась говорить, но вместе с тем можно было уловить интерес.
- Амулет. Я сделал его из того устройства - маяка - с которым попал в этот мир, - без каких-либо колебаний небольшую вещицу протянут ей. В ответ девочка протянет ладонь, позволяя Стрижу положить на нее амулет, чтобы после его рассмотреть. Чем бы он ни был, будто в знак того, что это для неё на одной из сторон была снежинка. Стоит перевернуть на другую сторону и там будет множество рун, в которых Фуюми ничего не смыслила, поэтому едва задержавшишь на них взглядом, снова вернется к снежинке. Большой палец аккуратно огладит рисунок, ощущая каждую шероховатость даже сквозь перчатки.
- Ты сделал это для меня? - оторвав взор от того, чтобы было в руках, переведет его на до сих пор сидевшего рядом мужчину. Тем, кто хотел быть её наставником. Мысль об этом невольно грела.
- Для нас обоих. Чтобы он был и напоминанием о том, что случилось и при этом был полезен, - после этого он поведал о том, для чего вообще предназначен этот амулет. Средство оповещающее об опасности и при этом дарующее необходимое пространство им обоим, позволяя не наседать. Не смотря на сомнения Фуюми в том, что ей когда-либо может понадобиться помощь, она все равно выглядела чуть более воодушевленной, чем когда вошла.
- Эм.. Не мог бы ты? - замявшись, протянет амулет обратно, при этом поворачиваясь полубоком и убирая волосы со спины, чтобы те не мешали. Пока позади будут разбираться с застежкой, продолжит говорить, но чуть тише, испытывая непривычную неловкость, - Мне тоже стоит извиниться, я наговорила того, чего не должна была. Пожалуй, мне все еще непривычно от того, что кто-то заботиться и я просто не понимаю, как на это реагировать.
Грудь покинет медленный выдох, а сама она чуть ссутулится, нервничая. Судя по поведению на неё не злились, но едва ли после такого она так легко забудет случившееся. И теперь при ней останется напоминание. Амулет лег чуть ниже ключиц, поблескивая в свете, что попадал сквозь окно.
- Спасибо, - уже повернувшись обратно, коснется кончиками пальцев амулета, будто проверяя, на месте ли тот. Ей все еще не верилось в происходящее, но осознание того, что её не оставили затопило спокойствием. Они еще немного поговорили перед тем, как разойтись для того, чтобы лечь спать. Работу рано утром никто не отменял. Перед тем, как наставник выйдет из её комнаты, задержит его.
- Стриж, - дождавшись, когда на нее посмотрят, улыбнется так, как сможет, - Я рада, что ты попал в этот мир.
***
С того вечера привычное вернулось на круги своя. Дни и вечера сменяли друг друга, столь похожие, что едва различишь. После работы Рёта показывал ей новые места и, не стесняясь, держал за руку, смущая. Фуюми почти ощущала себя нормальной, но едкий червячок полный сомнения не давал расслабиться до конца. Ведь всему хорошему рано или поздно приходит конец.
Вскоре она заметила, что её возлюбленный мёрзнет. Стоит её отпустить его ладонь, как начинает тут же растирать их друг о друга, чтобы согреть. Потом к этому добавился кашель. Поначалу актер списывал всё на то, что просто подавился или переел мороженого и теперь у него першит в горле, но кашель становился протяжнее и проявлялся чаще. Игнорировать это уже не имело смысла.
- Ты болеешь, - даже не спрашивая, поставила его перед фактом, не планируя юлить. Дело касалось здоровья и, вероятно, жизни. Если так пойдет и дальше - она попросту убьет его. Даже сдерживаемая ею аура холода не могла полностью уйти, а Рёта то и дело касался её холодной кожи и подолгу держался рядом. Недовольно выдохнув на попытку уйти от разговора и свести к тому, что это всего лишь “весна и сырость”, не станет настаивать.
Перед сном то и дело будет прокручивать мысли о том, что делать. Она не верила ни единой отговорке, которую ей пытались скормить, будто стеклянную лапшу. Рассматривая привычный потолок, с ясным осознанием того, что если так и продолжится, то мальчишка, такой солнечный и жизнерадостный, просто умрет. Умрет из-за того, что она позволила себе слабость быть рядом с ним. Если она не откажется от их связи, то с ним будет то же самое, что и со слугами. Сжимая в ладонях собственную голову, будто это могло помочь, из раза в раз станет прокручивать возможные действия.
В итоге Фуюми сначала перестанет снимать перчатки во время их прогулок, хотя бы так сдерживая холод. Рёта, казалось, даже ничего не заметил и она мысленно этому радовалась. Через еще какое-то время начала уклоняться от его попыток контакта: не давала брать себя за руку, держала небольшую дистанцию. И это уже не могло ускользнуть от наблюдения мальчишки.
- Что случилось? - прямо спросил он, явно устав от догадок. Весь его вид стал чуть лучше с того момента, как Фую заметила общее изнеможение, но все еще был далек от того, что было раньше.
- Ничего, - легко пожмет плечами, открещиваясь от вопроса. Вот только оставлять всё происходящее как было не входило в планы её спутника.
- Фуюми, я же вижу как ты отдаляешься, - в голос закралась неуверенность и легкая дрожь, - Так что случилось?
Он не позволял избегать теплого взгляда, удерживая зрительный контакт и не давая даже отвернуться. Устало вздохнув, сожмет губы в досаде, прежде, чем ответить.
- Я не могу наблюдать за тем, как тебе становится хуже. Из-за меня. Просто не имею права оставить всё как есть, - пожалуй слишком резко, чем ей бы того хотелось, даст ответ, после чего просто уйдет, не вслушиваясь в то, как отчаянно он звал. Лучше было закончить всё сейчас, пока не стало слишком поздно и она не начала жалеть еще больше. Вернувшись, впервые за долгое время, домой раньше привычного, займет место на подоконнике в своей комнате. Будет долго цепляться взглядом за пролетающие в небе фонари, чувствуя, как в груди что-то леденеет. Обняв себя за плечи в нелепой попытке согреться, отправиться в постель лишь тогда, когда и на окне появятся рисунки от распространяющегося холода. Нужно взять себя в руки и всё будет хорошо. Ведь так?
***
Утром следующего же дня, решив, что откладывая этот разговор в дальний ящик лишь больше себя накрутит, Фуюми уже стояла возле двери Стрижа. Переминаясь с ноги на ногу, медленно выдохнет, пытаясь унять собственную нервозность. Все это не должно было закончиться именно так, но поделать с этим ничего нельзя. Решив, что тратить их общее время перед работой было бы глупо, все же постучит в дверь, ожидая, пока ей откроют. Врываться было бы глупо.
Обхватив себя руками, более бледная, чем обычно и с небольшими синяками под глазами Фую не представляла собой тот аристократичный образ, какой должна была. Долгая ночь, наполненная больше переживаниями, чем сном, ясно отражались не только на душевном, но и на физическом состоянии. Стоило двери открыться, как, едва дождавшись, она влетит в небольшую комнату, почти не отличающуюся от собственной. Не было сомнений в том, что её состояние уже заметили и явно хотели спросить о чем-то, но девушка успеет перебить и начать диалог первой.
- Я хочу уйти отсюда, - встав возле стола, медленно выдохнет, тут же пытаясь уточнить собственные слова, - Не прямо сейчас, но, возможно, мы могли бы сделать это в ближайшую неделю?
Да, пожалуй неделю она смогла бы пережить. Они не много тратили за то время, что работали здесь почти, что удивительно, два года. Так что у них будут средства некоторое время, чтобы не переживать о еде и крове. Но стоило понять, куда они хотят отправиться или куда им нужно. Каждая мысль отражалась на лице легкой хмуростью и изломом бровей.
- Нас ведь тут ничего не держит, да? - с легкой надеждой на положительный ответ взглянет на Стрижа, явно понимая, что он её порыв так легко не оставит. Он был достаточно проницательным для того, чтобы понять, что что-то произошло.
- Это из-за него? - почти мгновенно разгадав ход мысли своей подопечной, по личным ощущениям Фуюми эти слова ей метнут в самое сердце, вынуждая задержать дыхание. Переведя на него взгляд, что до этого был направлен то в пол, то на окно, нее будет спешить отвечать, но в этом случае молчание будет громче любых слов, - Он знает об этом?
- Он может догадаться после нашего с ним разговора, - сдавшись, сожмет губы так сильно, что они станут по цвету напоминать собственную кожу, - Но так будет лучше.
Убежденная своими словами, все же отвернется, не в силах выдержать прямого взгляда. Уточнять, для кого именно станет лучше, не будет. Конечно она понимала, что им еще нужно закончить определенные дела и просто так уходить, и бросать работу было бы как минимум не красиво. И она была достаточно взрослой, чтобы осознавать последствия столь поспешного решения. Недели достаточно для того, чтобы все уладить и посему она лишь кивнет на слова Стрижа, соглашаясь с ним. Его согласие уже было тем, что позволило выдохнуть и немного расслабиться. Но у взрослых не всегда всё легко и просто.
- Но я всё-таки спрошу: ты уверена, что так будет лучше? - тишина, наступившая после его слов, казалась громче любого крика. Фуюми стояла, уткнувшись лбом в его плечо, чувствуя, как тепло амулета мягко обволакивает, сдерживая холод, что так и норовил вырваться наружу. Руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и сжали ткань его рубашки на спине.
- Я уверена, - голос прозвучал глухо, почти неслышно, словно каждое слово приходилось выталкивать из горла силой, - Он болеет, Стриж. Из-за меня. Кашляет, мёрзнет, с каждым днём ему становится хуже. Я сдерживаю ауру, ношу перчатки, держу дистанцию, но этого недостаточно. Ничего не будет достаточно, пока я рядом с ним.
Отстранившись, подняла на него взгляд - глаза были красными, но сухими. Стриж молчал какое-то время, продолжая придерживать её за плечи. Взгляд его был тем самым, который она про себя называла «считывающим»: когда он смотрел не столько на неё, сколько сквозь, выстраивая в голове цепочку причин и следствий.
- Ты пробовала с ним поговорить? Нормально, а не в формате «я ухожу, до свидания»? - и, заметив, как она дёрнулась, добавил чуть мягче: - Я не говорю, что ты неправа. Я говорю, что он заслуживает объяснения.
- Он заслуживает жить, - отрезала, высвободившись из его рук и отступив к окну. Пальцы коснулись холодного стекла, и по нему тут же побежали знакомые ледяные узоры, расползаясь паутиной от точки прикосновения. Фуюми быстро отдёрнула руку и спрятала её за спину, будто обжегшись, - Если я начну объяснять, он начнёт убеждать, что всё в порядке. Что он крепче, чем кажется. А я, - запнулась, сжав челюсть в злости на саму себя, - могу ему поверить. Потому что хочу поверить.
- Хорошо. Неделя, - он вернулся к столу со вздохом и начал ворошить что-то на столе, переключаясь в привычный деловой режим, от которого почему-то становилось легче, - Нам стоит определиться с направлением. Есть мысли?
Мыслей не было. Была только пустота и тупая боль где-то под рёбрами, которую она упорно отказывалась признавать. Покачав головой, отвернулась к окну, наблюдая, как утреннее солнце заливает крыши Кагэна.
- Куда угодно.
- Это не направление, Фуюми, - без упрёка, просто констатируя факт.
- Тогда реши сам. Ты лучше знаешь, где нам искать ответы.
На этом разговор оборвался. Она вышла из его комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, и направилась к себе приводить в порядок лицо прежде, чем идти в чайную. Работа никуда не делась, и последняя неделя здесь должна была пройти так же, как и все предыдущие. Спокойно. Размеренно. Без единого намёка на внутренний раздрай.
***
Первые два дня оказались проще, чем она ожидала. Рёта не появлялся. Ни у чайной, ни на их привычных маршрутах, ни даже случайным силуэтом на другой стороне улицы. Фуюми убеждала себя, что это к лучшему, что он всё понял, что чистый разрыв заживает быстрее. Убеждала так старательно, что почти верила.
На третий день хозяйка чайной, Хинако-сан, поставила перед ней чашку горячего чая и присела рядом, что делала крайне редко.
- Ты уходишь, - она даже не спрашивала, лишь утверждала свершившийся факт.
- Да. Простите, что так внезапно, - склонила голову, испытывая искреннюю вину. Хинако-сан была добра к ней эти два года, терпеливо объясняя тонкости обращения с гостями и ни разу не спросив, почему у девушки такие холодные руки.
- Внезапно, - пожилая женщина усмехнулась, покачав головой, - Я два года ждала, когда вы с вашим отцом наконец двинетесь дальше. Молодым не пристало так долго сидеть на одном месте.
Фуюми подняла взгляд, слегка удивлённая. Хинако-сан смотрела на неё тем самым материнским взглядом, от которого хотелось одновременно отвернуться и придвинуться ближе. Она даже не сразу осознала, что старушка назвала Стрижа её отцом. Стало неловко.
- Судзи не мой отец, - хозяйка подлила ей чаю, пока сама она пыталась оправдываться, чуть по привычке, не назвав его Стрижом. В ответ получит лишь снисходительную улыбку, на которую даже нечего будет ответить. Пальцы, обхватившие чашку через перчатки, сжались чуть крепче. Фуюми молчала, а Хинако-сан больше не спрашивала.
На четвёртый день он всё-таки пришёл. Не в чайную - подкараулил после работы, у бокового выхода, которым она обычно не пользовалась. Как узнал, что она сменила маршрут, было загадкой, но Фуюми отчего-то не удивилась. Рёта всегда замечал больше, чем показывал.
Он выглядел заметно лучше. Кашель ушёл, цвет лица вернулся к нормальному, и только лёгкая бледность на кончиках пальцев напоминала о том, что было. Четыре дня без её присутствия сделали для его здоровья больше, чем всё, что она пыталась предпринять. Это наблюдение должно было принести облегчение. Вместо него пришло только горькое подтверждение того, что решение было верным.
- Фуюми, - он стоял в нескольких шагах, не пытаясь приблизиться, словно чувствуя невидимую границу, - Пожалуйста, поговори со мной.
- Мне нечего тебе сказать, - ответила ровно, удерживая голос на привычной ноте безразличия, которая давалась ей всё труднее, - Но я рада, что тебе лучше.
- Мне не лучше, - его голос дрогнул, и Фуюми на секунду прикрыла глаза, впиваясь ногтями в ладони сквозь перчатки, - Мне не лучше, потому что я не понимаю, что произошло. Если я сделал что-то не так...
- Ты не сделал ничего не так, - перебила, открывая глаза и заставляя себя посмотреть на него. Прямо в глаза, не позволяя себе отступить, - Ты вообще ни в чём не виноват. Дело во мне, и я не могу тебе этого объяснить.
- Не можешь или не хочешь?
Оба варианта. Ни один из них не прозвучал вслух. Фуюми молча обошла его, ускоряя шаг, и он не последовал за ней. Только тихое, почти неразличимое «я буду ждать» долетело до неё прежде, чем она свернула за угол.
В ту ночь она снова не спала. Лежала, глядя в потолок, обхватив себя руками, и слушала, как потрескивает иней, расползающийся по стенам комнаты. Холод усиливался. Без привычного тепла, без прикосновений, без его смеха, от которого внутри что-то оттаивало, - контроль давался тяжелее.
«Так будет лучше», - повторяла себе, как мантру. Слова теряли смысл от повторения, превращаясь в пустой набор звуков.
На пятый день Стриж сообщил, что нашёл возможное направление. Что-то о горном храме к северу, где хранились записи, связанные с наследниками божеств и их способностями. Фуюми кивала, вслушиваясь в детали, цепляясь за них, как за спасательный круг. Вот оно - цель, движение, смысл. Что-то помимо бесконечного прокручивания одних и тех же мыслей. Теперь главное не думать о том, что она возвращается туда откуда её выгнали. Перпетуа всегда было кладезью знаний и не стоило удивляться тому, что там найдется что-то, проливающее свет на её происхождение. Но даже спустя два года было тяжело задумываться о том, чтобы вернуться к знакомым пейзажам. Одна тяжесть сменилась другой.
- Я подготовил всё необходимое, - Стриж разложил на столе небольшую карту с отмеченным маршрутом, - Через два дня выезжаем с утренним транспортом. Нам хватит средств на дорогу и первое время. Провизию закупим завтра.
- Хорошо, - коротко ответила, изучая маршрут. Север. Дальше от побережья, выше в горы, через Перпетуа, а дальше в холод.
- Фую, - Стриж помедлил, подбирая слова, что случалось с ним нечасто, - Ты так и не поговорила с ним нормально, верно?
Молчание вновь станет ответом.
- Я не буду тебя заставлять, - он поднял руки в примирительном жесте, - Но подумай: ты уезжаешь, возможно, навсегда. Он запомнит не тебя, а свою растерянность. Это и правда то, что ты хочешь ему оставить?
Фуюми медленно подняла на него взгляд, и лицо её выражало такую тяжесть и боль, что в дальнейших словах не было смысла, но она все равно произнесла их.
- Если я начну с ним разговор, я не смогу уехать.
Он кивнул, и больше эту тему не поднимал.
***
Шестой день. Предпоследний. Фуюми сложила свои немногочисленные вещи в дорожную сумку: пара смен одежды, перчатки, несколько книг, которые Стриж выделил ей из своей коллекции, мелочи, накопленные за два года жизни в Кагэне. Всё уместилось до обидного легко, словно два года и не было вовсе.
Хинако-сан, узнав, что завтра - последний день, заварила особый чай, церемониальный, который доставала только по праздникам, и, несмотря на протесты, всунула ей небольшой свёрток с рисовыми сладостями «на дорогу, а то исхудаешь совсем». Фуюми низко поклонилась, чувствуя, как горло перехватывает от чего-то, названия чему она не знала
Вечером, возвращаясь знакомой дорогой, которой шла в последний раз, остановилась у моста. Их мост — так называл его Рёта. Здесь они стояли тем первым вечером, когда он показывал ей фонари, отражающиеся в воде. Здесь он впервые взял её за руку. Здесь она впервые почувствовала что-то помимо собственного холода.
Ветер тронул волосы, и по перилам моста потянулись тонкие нити инея, расползаясь узором, похожим на цветущую сакуру.
- Прости, - прошептала в пустоту и ушла, не оглядываясь.
***
Седьмой день начался слишком рано и слишком быстро. Утренний свет ещё не успел налиться привычной теплотой, когда Фуюми уже стояла у входа в общежитие с сумкой через плечо, одетая в дорожное. Стриж вышел чуть позже, привычно собранный, с рюкзаком за спиной и неизменными очками на переносице.
- Готова? - спросил, окинув её быстрым взглядом.
- Да.
Они шли по утренним улицам Кагэна, ещё полупустым, ещё сонным. Лавки были закрыты, фонари потушены, и город казался совсем другим. Фуюми ловила взглядом привычные повороты, вывески, трещины в мостовой, которые знала наизусть, и складывала всё это куда-то внутрь, в место, куда не добирался холод.
Транспортная станция показалась из-за поворота, и Фуюми замедлила шаг. Не потому что передумала. А потому что ноги вдруг стали тяжёлыми, словно свинцовыми.
- Фуюми, - Стриж остановился рядом, не торопя.
- Я в порядке, - выдохнула и двинулась дальше, заставляя каждый шаг звучать уверенно.
На станции было малолюдно. Несколько торговцев с тюками, пожилая пара с корзиной, мальчишка-посыльный, жующий рисовый шарик. Обычное утро, ничем не примечательное. Стриж занялся билетами, а Фуюми встала чуть в стороне, прислонившись к деревянной колонне, и уставилась на дорогу, по которой они пришли.
«Не придёт. Он не знает, что мы уезжаем сегодня. И не узнает. Так лучше. Так правильно.»
Она повторяла это, пока Стриж не вернулся с билетами и не встал рядом, не говоря ни слова, просто присутствуя.
Когда транспорт подошёл, Фуюми поднялась первой, заняла место у окна и позволила себе последний взгляд на улицы Кагэна, медленно уплывающие назад. Крыши, мост, угол чайной, едва различимый отсюда. Положила руки на колени, сцепив пальцы так крепко, что перчатки натянулись, и закрыла глаза. Под веками было темно, тихо и пусто, и это было именно то, что ей сейчас требовалось.
Кагэн остался позади, растворяясь в утренней дымке, как фонарь, унесённый ветром.
Первый день пути казался самым длинным. Не потому, что дорога была трудна - тракт из Кагэна на север был ухожен, утоптан тысячами ног торговцев и паломников. Трудным было молчание. Не привычное, уютное молчание, что складывалось между ней и Стрижом за годы совместных скитаний, а иное - тяжёлое, набитое осколками того, что она оставила за спиной.
Держа путь она не оглядывалась. Запретила себе ещё на станции и держала это обещание с упрямством, на которое была способна лишь тогда, когда боялась сломаться. Пейзаж менялся медленно: кварталы сменились пригородами, полями, а поля - редколесьем, и с каждым метром воздух терял ту пряную теплоту, что была частью Кагэна. Фуюми ловила себя на том, что принюхивается, пытаясь уловить последние отголоски жареного масла и специй, и тут же одёргивала себя.
К вечеру остановились на постоялом дворе. Небольшом, деревянном, с покосившейся вывеской и хозяином, который разговаривал только о ценах. Фуюми сняла перчатки лишь в комнате, когда заперла дверь. Пальцы были белые, как бумага, и холодные, как всегда. Сжала их в кулаки, разжала, снова сжала. Попробовала представить, что ладонь Рёты лежит в её ладони. Тёплая, живая, чуть влажная от волнения.
Остановилась. Нет. Хватит. Легла, натянув одеяло до подбородка, и слушала, как за стеной кто-то пел - нестройно, пьяно, но с такой искренностью, что становилось тяжко. В Кагэне пели везде и всегда. Здесь, в придорожной глуши, песня звучала как прощание. Заснуть смогла только под утро.
Дни складывались в цепочку, похожую на чётки - одинаковые, гладкие, перетекающие друг в друга без шва. Стриж, как всегда, знал маршрут лучше, чем она предполагала: ещё в Кагэне он изучил карты, расспросил торговцев и составил путь к горному храму на севере, где хранились записи о наследниках божеств. Фуюми не спрашивала подробностей. Доверяла. Он был единственным, в чём она не сомневалась.
Фуга провожала неохотно. Даже отдаляясь от столицы, они чувствовали дыхание Внешнего Кольца: в тавернах горели очаги, на которых жарили мясо с таким количеством перца, что слезились глаза; на рынках торговали яркими тканями; дети бегали босиком по холодным камням. Жизнь здесь была громкой, щедрой, бесстыдной и Фуюми, привыкшая к ней за два года, ловила себя на том, что скучает ещё до того, как всё закончилось.
На третий день, когда устроили привал у ручья, Стриж заговорил не о маршруте.
- Тебе нужно тренироваться. Без перчаток.
Фуюми, набиравшая воду, замерла.
- Зачем?
- Затем, что перчатки — это костыль. Ты не можешь всю жизнь прятать руки, - он протянул ей половину хлеба. В голосе не было ни упрёка, ни нетерпения, только привычная деловитость, - Я наблюдал за тобой два года. Когда ты спокойна, аура почти не проявляется. Когда волнуешься - усиливается. Значит, это вопрос контроля, а не природы. Контроль можно натренировать.
-Ты наблюдал, - повторила без выражения.
Фуюми медленно стянула перчатку с правой руки. Посмотрела на пальцы, после чего коснулась травинки у ручья. Та мгновенно покрылась инеем, побелела и сломалась.
- Видишь?
- Вижу. А теперь попробуй ещё раз.
Фуюми смотрела на него долго. Он не шутил. Стриж редко шутил о важном.
Потянулась к другой травинке. Замедлила дыхание так, как учил клановый наставник в детстве, до того, как от неё отказались. Коснулась кончиком пальца зелёного стебля. Иней пополз, но медленнее. Травинка побелела наполовину и не сломалась.
- Уже лучше, - сказал наставник, откусывая хлеб.
- Она всё равно умрёт.
- Но не сразу. Это прогресс.
Натянув перчатку обратно, молча принялась за свою долю. Но на следующем привале - и на каждом после - снова снимала перчатки и пробовала. Раз за разом. Травинка за травинкой. Стриж сидел рядом, делая пометки, и иногда вставляя комментарии.
К концу первой недели пути она могла удерживать лист почти минуту, прежде чем он начинал белеть.
К концу второй он почти перестал активировать амулет, когда стоял рядом с ней.
- Привыкаю, - пожал плечами на её вопрос об этом, - Да и ты стала сдержаннее. Фоновый холод уменьшился.
Ничего не сказала, но вечером, засыпая под открытым небом - они давно ушли от обжитых мест - впервые за долгое время не обнимала себя за плечи. Просто лежала, глядя в звёздное небо, чувствуя что-то вроде покоя.
Фуга кончилась незаметно. Не было ни таблички, ни границы. Просто деревья стали выше, воздух суше, а вместо мягких холмов вокруг потянулись каменистые предгорья. Тропа забирала вверх, и с каждым днём идти становилось тяжелее.
Первая ночь в настоящем горном лесу далась не так, как в Фуге. Было ощутимо прохладнее, несмотря на приближающееся тепло лета.
- Разведи костёр, - наставник попросил, и, помедлив, она достала огниво.
С огнём у неё были сложные отношения. Не страх, скорее инстинктивное отторжение, словно пламя и холод внутри неё вступали в немой спор. Костёр удалось разжечь с третьей попытки. Фуюми сидела от него на расстоянии вытянутой руки, наблюдая, как пляшут языки пламени, чувствуя лёгкое покалывание в пальцах. Не боль, скорее неудобство.
- Больно?
- Нет. Просто странно.
На вторую ночь к лагерю вышел зверь. Фуюми услышала его первой - чуткий слух уловил хруст веток и тяжёлое дыхание задолго до того, как тварь показалась в круге света. Горный медведь - крупный, тощий после спячки, оттого злой. Раскачивался на краю поляны, маленькие глаза блестели.
Фуюми встала первой, Стриж поднялся следом
- Не двигайся, - сказала тихо и сделала шаг вперед.
Медведь фыркнул, обнажив клыки. Фуюми сняла перчатку и подняла ладонь. Холод выплеснулся волной: трава побелела, воздух сгустился, между ней и зверем протянулась полоса инея. Он остановился. Втянул носом воздух и отступил. Попятился, развернулся, ушёл. Звери чуяли то, что люди игнорировали: смерть не нужно видеть, чтобы бежать. Она стояла, опустив руку, и смотрела в темноту. Дыхание ровное. Сердце спокойное. Она не испугалась. И это удивило больше, чем внезапная встреча с хищником. Не вслушиваясь в возможные комментарии натянула перчатку и вернулась к костру. Не спала до рассвета, вслушиваясь в лес и размышляя над тем, что впервые её сила сделала то, за что не нужно стыдиться.
Вскоре вышли к деревне, совсем небольшой, в десяток домов. Жители встретили настороженно, но без враждебности. Продали еды, позволили переночевать в сарае.
- Сколько нам ещё? - спросила, глядя на карту.
- До храма - три-четыре недели. Но сначала Сосновый Перевал. За ним - территория, которую никто не контролирует.
Перевал одолели за два дня. По ту сторону лес стал гуще, старше, темнее. Сосны здесь росли такие, что пятеро не обхватят ствол. Кроны смыкались высоко, превращая день в вечные сумерки. Земля под ногами будто ковёр из игл: мягкий, рыжий, глушивший шаги до тишины. Чем глубже они заходили, тем холоднее становилось по ночам. Это был не тот холод, что исходил от Фую, а настоящий, горный, пахнущий камнем и талым снегом. Чувство единения с природой было настолько непривычным, что остановилась посреди тропы и стояла, вслушиваясь. Стриж ушёл вперёд, обернулся, дожидаясь. Она почти сразу догнала его.
Держа путь она не оглядывалась. Запретила себе ещё на станции и держала это обещание с упрямством, на которое была способна лишь тогда, когда боялась сломаться. Пейзаж менялся медленно: кварталы сменились пригородами, полями, а поля - редколесьем, и с каждым метром воздух терял ту пряную теплоту, что была частью Кагэна. Фуюми ловила себя на том, что принюхивается, пытаясь уловить последние отголоски жареного масла и специй, и тут же одёргивала себя.
К вечеру остановились на постоялом дворе. Небольшом, деревянном, с покосившейся вывеской и хозяином, который разговаривал только о ценах. Фуюми сняла перчатки лишь в комнате, когда заперла дверь. Пальцы были белые, как бумага, и холодные, как всегда. Сжала их в кулаки, разжала, снова сжала. Попробовала представить, что ладонь Рёты лежит в её ладони. Тёплая, живая, чуть влажная от волнения.
Остановилась. Нет. Хватит. Легла, натянув одеяло до подбородка, и слушала, как за стеной кто-то пел - нестройно, пьяно, но с такой искренностью, что становилось тяжко. В Кагэне пели везде и всегда. Здесь, в придорожной глуши, песня звучала как прощание. Заснуть смогла только под утро.
Дни складывались в цепочку, похожую на чётки - одинаковые, гладкие, перетекающие друг в друга без шва. Стриж, как всегда, знал маршрут лучше, чем она предполагала: ещё в Кагэне он изучил карты, расспросил торговцев и составил путь к горному храму на севере, где хранились записи о наследниках божеств. Фуюми не спрашивала подробностей. Доверяла. Он был единственным, в чём она не сомневалась.
Фуга провожала неохотно. Даже отдаляясь от столицы, они чувствовали дыхание Внешнего Кольца: в тавернах горели очаги, на которых жарили мясо с таким количеством перца, что слезились глаза; на рынках торговали яркими тканями; дети бегали босиком по холодным камням. Жизнь здесь была громкой, щедрой, бесстыдной и Фуюми, привыкшая к ней за два года, ловила себя на том, что скучает ещё до того, как всё закончилось.
На третий день, когда устроили привал у ручья, Стриж заговорил не о маршруте.
- Тебе нужно тренироваться. Без перчаток.
Фуюми, набиравшая воду, замерла.
- Зачем?
- Затем, что перчатки — это костыль. Ты не можешь всю жизнь прятать руки, - он протянул ей половину хлеба. В голосе не было ни упрёка, ни нетерпения, только привычная деловитость, - Я наблюдал за тобой два года. Когда ты спокойна, аура почти не проявляется. Когда волнуешься - усиливается. Значит, это вопрос контроля, а не природы. Контроль можно натренировать.
-Ты наблюдал, - повторила без выражения.
Фуюми медленно стянула перчатку с правой руки. Посмотрела на пальцы, после чего коснулась травинки у ручья. Та мгновенно покрылась инеем, побелела и сломалась.
- Видишь?
- Вижу. А теперь попробуй ещё раз.
Фуюми смотрела на него долго. Он не шутил. Стриж редко шутил о важном.
Потянулась к другой травинке. Замедлила дыхание так, как учил клановый наставник в детстве, до того, как от неё отказались. Коснулась кончиком пальца зелёного стебля. Иней пополз, но медленнее. Травинка побелела наполовину и не сломалась.
- Уже лучше, - сказал наставник, откусывая хлеб.
- Она всё равно умрёт.
- Но не сразу. Это прогресс.
Натянув перчатку обратно, молча принялась за свою долю. Но на следующем привале - и на каждом после - снова снимала перчатки и пробовала. Раз за разом. Травинка за травинкой. Стриж сидел рядом, делая пометки, и иногда вставляя комментарии.
К концу первой недели пути она могла удерживать лист почти минуту, прежде чем он начинал белеть.
К концу второй он почти перестал активировать амулет, когда стоял рядом с ней.
- Привыкаю, - пожал плечами на её вопрос об этом, - Да и ты стала сдержаннее. Фоновый холод уменьшился.
Ничего не сказала, но вечером, засыпая под открытым небом - они давно ушли от обжитых мест - впервые за долгое время не обнимала себя за плечи. Просто лежала, глядя в звёздное небо, чувствуя что-то вроде покоя.
***
Фуга кончилась незаметно. Не было ни таблички, ни границы. Просто деревья стали выше, воздух суше, а вместо мягких холмов вокруг потянулись каменистые предгорья. Тропа забирала вверх, и с каждым днём идти становилось тяжелее.
Первая ночь в настоящем горном лесу далась не так, как в Фуге. Было ощутимо прохладнее, несмотря на приближающееся тепло лета.
- Разведи костёр, - наставник попросил, и, помедлив, она достала огниво.
С огнём у неё были сложные отношения. Не страх, скорее инстинктивное отторжение, словно пламя и холод внутри неё вступали в немой спор. Костёр удалось разжечь с третьей попытки. Фуюми сидела от него на расстоянии вытянутой руки, наблюдая, как пляшут языки пламени, чувствуя лёгкое покалывание в пальцах. Не боль, скорее неудобство.
- Больно?
- Нет. Просто странно.
На вторую ночь к лагерю вышел зверь. Фуюми услышала его первой - чуткий слух уловил хруст веток и тяжёлое дыхание задолго до того, как тварь показалась в круге света. Горный медведь - крупный, тощий после спячки, оттого злой. Раскачивался на краю поляны, маленькие глаза блестели.
Фуюми встала первой, Стриж поднялся следом
- Не двигайся, - сказала тихо и сделала шаг вперед.
Медведь фыркнул, обнажив клыки. Фуюми сняла перчатку и подняла ладонь. Холод выплеснулся волной: трава побелела, воздух сгустился, между ней и зверем протянулась полоса инея. Он остановился. Втянул носом воздух и отступил. Попятился, развернулся, ушёл. Звери чуяли то, что люди игнорировали: смерть не нужно видеть, чтобы бежать. Она стояла, опустив руку, и смотрела в темноту. Дыхание ровное. Сердце спокойное. Она не испугалась. И это удивило больше, чем внезапная встреча с хищником. Не вслушиваясь в возможные комментарии натянула перчатку и вернулась к костру. Не спала до рассвета, вслушиваясь в лес и размышляя над тем, что впервые её сила сделала то, за что не нужно стыдиться.
Вскоре вышли к деревне, совсем небольшой, в десяток домов. Жители встретили настороженно, но без враждебности. Продали еды, позволили переночевать в сарае.
- Сколько нам ещё? - спросила, глядя на карту.
- До храма - три-четыре недели. Но сначала Сосновый Перевал. За ним - территория, которую никто не контролирует.
Перевал одолели за два дня. По ту сторону лес стал гуще, старше, темнее. Сосны здесь росли такие, что пятеро не обхватят ствол. Кроны смыкались высоко, превращая день в вечные сумерки. Земля под ногами будто ковёр из игл: мягкий, рыжий, глушивший шаги до тишины. Чем глубже они заходили, тем холоднее становилось по ночам. Это был не тот холод, что исходил от Фую, а настоящий, горный, пахнущий камнем и талым снегом. Чувство единения с природой было настолько непривычным, что остановилась посреди тропы и стояла, вслушиваясь. Стриж ушёл вперёд, обернулся, дожидаясь. Она почти сразу догнала его.
***
Храм нашёлся на исходе пятой недели пути от Соснового Перевала - не там, где указывала карта, а левее, за грядой утёсов, которую Стриж принял за тупик, а Фуюми за укрытие от ветра. Они спорили - насколько вообще могли спорить двое людей, один из которых говорил мало, а второй предпочитал аргументировать молча, водя пальцем по карте, - когда тропа вывела их к расщелине, настолько узкой, что пришлось протискиваться боком. За расщелиной оказалась площадка. Небольшая, ровная, будто вырубленная в скале. И на ней возведен храм.
Фуюми не знала, чего ожидала. Чего-то величественного, наверное. Колонн, ступеней, каменных стражей у входа - всего того, чем изобиловали храмы Перпетуа, виденные в детстве. Но это был не храм Перпетуа. Это было нечто, что не поддавалось описанию того, кто привык к чему-то одному.
Строение было невысоким - два этажа, не больше - и вросло в скалу так глубоко, что невозможно было определить, где заканчивается камень и начинается постройка. Стены из гладкого, тёмного камня, без единого шва, без украшений, без надписей. Крыша давно обвалилась, и сквозь пустые оконные проёмы свободно гулял ветер. Ко входу вели каменные ступени, потрескавшиеся, поросшие мхом, а на месте, где обычно стояла дверь была пустота.
- Странная архитектура, - тут же выразил своё мнение наставник, успевший оценить за время в мире определенные виды, - Не фугийская, не перпетуанская. Может быть, дофугийская?
Фуюми не слушала. Она стояла перед ступенями и чувствовала своим внутренним компасом что-то. Не тепло и не холод. Присутствие. Старое, тихое, безразличное. Здесь кто-то был очень давно. И оставил после себя след, который не стёрся даже спустя время.
- Будь осторожна, - предупредил Стриж, входя первым.
Внутри оказалось одно помещение. Оно было большим, квадратным, с высоким потолком, которого не было, потому что крыша обвалилась и над головой висело серое небо. Стены все тот же тёмный камень, но здесь, внутри, на нём проступали узоры. Не резные, не нарисованные, а проступавшие изнутри камня, словно он был полупрозрачным и внутри него что-то двигалось. Линии, круги, спирали, переплетающиеся друг с другом в рисунок, который Фуюми не могла уловить целиком, как ни старалась: стоило сосредоточиться на одном фрагменте, как остальные расплывались.
- Три концентрических круга, - раздалось с того места, где был Стриж, - Три кольца. Это карта. Или схема.
- Или алтарь, - невольно вырвалось у неё.
В центре комнаты, вмурованный в пол, стоял камень. Невысокий, плоский, отполированный до зеркального блеска. Он был обработан, аккуратно, с точностью, а на поверхности проглядывались три углубления, расположенных треугольником. Каждое было размером с ладонь и разной глубины
Стриж присел рядом, изучая. Провёл пальцем по краю одного из углублений и тут же отдёрнул руку.
- Тёплое.
Она тут же подошла, опустилась на колени рядом с ним. Протянула руку к другому углублению - тому, что было глубже остальных, на вершине треугольника.
Холод. Знакомый, родной, глубокий. Холод, который был старше неё, старше клана, старше самого мира. Отдёрнула руку больше от неожиданности, чем действительно испугавшись.
- Что-то почувствовала? – сбоку на неё внимательно уставились голубые глаза наставника.
- Здесь что-то есть, - сказала медленно, будто всё еще сомневаясь, - Не живое и не мертвое, не знаю, что это
Он кивнул, не стал переспрашивать. Поднялся и пошёл к стенам, изучая узоры. Фуюми осталась у алтаря, положив руки на колени, глядя на три углубления. Три кольца. Три стихии. Три Сестры. Она знала историю - все знали, это рассказывали детям в колыбели. Три Сестры, создавшие мир: Аой, чьё пламя зажгло солнце и разогрело землю; Хару, чьи руки вылепили горы и долины; Юки, чьи слёзы наполнили реки и моря. Три Сестры, три стихии, три кольца мира - Фуга, Перпетуа, Глацис. Но это была сказка, детская история для того, чтобы объяснить, почему мир устроен так, а не иначе. Фуюми перестала в неё верить лет в восемь, когда поняла, что, если бы боги существовали, они не допустили бы рождения ребёнка, чьё прикосновение убивает.
И всё же холод, исходивший от камня, не был случайным. В итоге было решено провести здесь несколько дней, чтобы точно ничего не упустить – ведь не зря многие записи сводили всё к этому месту.
Стриж обнаружил записи на второй день.
Они разбили лагерь прямо в храме стены защищали от ветра, а обвалившаяся крыша, как ни странно, была не такой уж большой проблемой: мужчина натянул между уцелевшими балками кусок промасленной ткани, и получилось сносное укрытие. Пока Фуюми готовила ужин из последних запасов, Стриж методично обследовал стены, простукивая камень.
- Полый, - сказал он, когда стук в одном месте изменился, - Здесь ниша.
Ниша обнаружилась за каменной плитой, которую пришлось отодвигать вдвоём. Фуюми тянула с одной стороны, Стриж с другой, и оба были перепачканы пылью и мхом, когда плита наконец сдвинулась с утробным скрежетом.
За ней оказалось пространство не больше шкафа и в нём были каменные таблички. Десятки. Стопками, одна на другой, аккуратно сложенные, покрытые мелкой, узористой вязью. Она подошла ближе, взяла первую попавшуюся в руку и издала вздох удивления.
- Это старый язык, - поднесла её ближе к свету, чтобы разглядеть написанное, - Старый перпетуанский.
- Ты сможешь его прочитать?
- С трудом, но смогу.
Вместе они начали изучать текст, скрытый в нише. Постепенно, не без помощи технологий, которыми владел наставник, они оптимизировали перевод и дело пошло куда быстрее. Вскоре её помощь не нужна была, и она даже смогла попробовать себя в охоте, что с её силами было не так сложно. Намного тяжелее было пролезать через ущелье каждый раз. На исходе очередного дня Стриж позвал её. Фуюми села напротив, пока Стриж раскладывал несколько табличек перед ними
- Это записи жрецов. Тех, что служили здесь до того, как храм был заброшен. Судя по датам, а они здесь есть, пусть и в старом летоисчислении, последние записи сделаны примерно четыреста лет назад. То есть храм действовал как минимум шестьсот лет после того, как твой предок вернулся из Глациса, - он постучал пальцем по табличке, в которой, видимо, это и было описано, - Но самые старые записи написаны на неизвестном нам языке, поэтому местные жрецы сделали перевод, пусть и не полный.
- И что в них?
Стриж помедлил. Снял очки, протёр, надел обратно, видимо, пытался подобрать слова.
- Про три течения. Ты знаешь историю о трёх стихиях-сестрах. Это знают все. Но здесь написано другое. Про течения, которые формируют суть живого. Огонь - это жизнь, земля - это память, вода - это изменение. Каждое живое существо несёт в себе все три принципа, но в разных пропорциях.
- И я?
- И ты, - он кивнул в подтверждение, - Но ты особый случай. Здесь, - достал другую табличку, с трещиной посередине, через которую текст прерывался, - описание того, что жрецы называли «Ледяное Сердце». Рождённый от крови Юки. Той, которая была до того, как застыла.
Фуюми молча внимала, не перебивая.
- Юки младшая из трёх Сестёр. Она создала всё, что течёт и меняется, всё, что связывает одно с другим. Но потом она перестала двигаться, и вода, которая была её сутью, стала льдом. Замёрзшее Сердце мира это она. Буквально. В записях не сказано почему. Только то, что она остановилась в танце и стала льдом, и мир вокруг неё замёрз, и это место стало Глацисом. А остальные две Сестры выстроили свои кольца вокруг, чтобы защитить или удержать - непонятно.
- А Хидэо?
Стриж достал следующую табличку. Эта была целой, без трещин, и текст на ней был чётче - писал кто-то другой, более аккуратный.
- Он описан как первый смертный, вошедший в Глацис и вышедший живым. Но здесь, жрецы пишут не о сделке. Точнее, не только о сделке. Они пишут о чём-то вроде связи. Юки была одинока. Тысячу лет она была одна в окружении льда. А потом пришёл Хидэо - живой, тёплый и она с ним заговорила. То, что она дала ему - кровь, силу, проклятие - не было платой за жизнь. Это было, - Стриж замолчал, подбирая слово.
- Попыткой сблизиться, - закончила Фуюми.
Стриж посмотрел на неё пристально, не сразу ответив.
- Да.
Тишина. Ветер гулял в пустых оконных проёмах, шевелил волоски на голове. Фуюми сидела, глядя на таблички.
- Ещё здесь есть информация о наследниках, - сказал Стриж. Голос его стал тише, а она подняла на него глаза.
- В записях перечислены семь случаев за шестьсот лет, когда в клане Сирояма рождался ребёнок с признаками, похожими на твои. Холодная кожа, ледяная аура, неспособность контролировать температуру вокруг себя, - он достал табличку, на которой Фуюми разобрала столбцы имён и дат, - Из семи до взрослого возраста дожили четверо. Двоих клан умертвил в младенчестве, другая умерла сама, в три года.
Фуюми не пошевелилась. Только пальцы, лежавшие на коленях, побелели ещё больше.
- Те, что выросли описаны подробно. Первый - мужчина, жил через сто лет после Хидэо. Стал воином, как прадед. Дошёл до Глациса и не вернулся. Второй была женщина, ещё через двести лет после мужчины. Целительница. Научилась использовать холод для сохранения трав и тканей. Тоже ушла в Глацис и не вернулась. Третий мужчина основал этот храм. Собрал знания, записал их на табличках, обучил жрецов хранить записи. В Глацис не ходил. Прожил долгую жизнь, умер в старости. Единственный из всех, кто не попытался найти Юки.
- Там не сказано из-за чего?
- Судя по его записям, он решил, что важнее сохранить знания для тех, кто придёт после. Он писал, - Стриж перевернул табличку, нашёл нужный фрагмент, - «Если мы не оставим карту, следующее Ледяное Сердце будет блуждать в темноте, как блуждали мы. Пусть хотя бы тьма эта будет знакомой».
Фуюми закрыла глаза. Человек, живший пятьсот лет назад, оставил записи для неё. Не зная её имени, не зная, когда она родится, не зная ничего кроме того, что она будет одна и ей будет страшно. Переживали ли они то же, что и она теперь?
- А четвёртая? - спросила, не открывая глаз.
- Это последняя запись. Сделана уже не основателем храма, а его учениками, поколением позже. Девочка, родившаяся через тридцать лет после его смерти. Клан отдал её в храм на воспитание, надеясь, что жрецы смогут её исправить. Жрецы вместо этого учили её. Она прожила здесь до восемнадцати лет, потом ушла в Глацис. Записи обрываются.
Не став произносить очевидное, каждый из них погрузился в молчание, обдумывая полученную информацию. Фуюми открыла глаза и посмотрела на алтарь - три углубления, три кольца, три стихии. Три Сестры, одна из которых застыла от тоски и оставила в мире эхо своей боли, которое раз в несколько поколений рождалось в человеческом теле, с человеческим сердцем, обречённым мёрзнуть.
- Есть записи о способностях Сердец?
- Были, - Стриж взялся за планшет, где уже были его собственные заметки, - Основатель храма описывал три грани дара. Первая - разрушение. То, что ты знаешь: холод, замораживание, убийство прикосновением. Неконтролируемое, инстинктивное, связанное со страхом и болью. Это то, что проявляется первым.
- Вторая?
- Сохранение. Противоположность. Холод как способ остановить распад, удержать жизнь в неподвижности. Целительница, вторая из наследников, использовала это: замораживала раны, чтобы остановить кровотечение, сохраняла травы и ткани, которые без холода сгнили бы за дни.
- Последняя?
Стриж помедлил. Снова снял очки, и на этот раз не протирал, просто держал в руках, крутил между пальцами.
- Третья грань - пробуждение. Основатель храма писал о ней меньше всего и так, будто сам не до конца понимал. «Ледяное Сердце несёт в себе волю Застывшей. Когда Сердце достигает полноты, когда научится и разрушать, и сохранять, и принимать обе грани как свои, оно способно коснуться того, что спит. Достучаться до того, что замерло. Не разбудить силой, но позвать: так, как зовёт весенняя вода лёд на реке», - он поднял взгляд на Фуюми, - Дальше текст повреждён. Но мне кажется, речь идет о самой Юки.
- Пробуждение, - повторила Фуюми. Слово осело внутри, тяжёлое и точное, как камень на дне озера.
- Есть ещё одна вещь, - Стриж положил очки на колено и достал табличку, которую до этого не показывал. Она была меньше остальных и темнее, судя по всему, обсидиан, а не гранит. На её поверхности, в отличие от остальных, был рисунок. Три фигуры, стоящие в кругу: одна - в огне, вторая - на горе, третья - во льду. Между ними линии, паутиной расходящиеся от центра, и в центре силуэт, не похожий ни на одну из трёх. Маленький, человеческий. Его ладонь протянута к застывшей фигуре во льду.
- Это обозначено тем же знаком, которым подписаны все записи о Ледяных Сердцах. Я не могу прочитать надпись под рисунком, она на каком-то другом языке. Но если моя догадка верна, то третья грань — это цель. Конечная точка, ради которой Юки вообще заключила сделку с Хидэо.
Фуюми протянула руку и коснулась обсидиановой таблички. Камень был холодным, каким и должен был быть. Но когда пальцы легли на силуэт в центре, на мгновение — короткое, как удар сердца - она почувствовала пульс. Не свой. Чей-то чужой, далёкий и странно медленный.
Не ожидав такого, резко отдернет руку.
- Что такое?
- Она жива, - сказала Фуюми, стоит сознанию разделить одно от другого, - Она в ожидании.
- Чего она ждёт?
Фуюми посмотрела на него. На его уставшее, пыльное лицо, на очки, которые он забыл надеть, на планшет, полный информации. На человека, который шёл с ней через весь мир, чтобы найти эти записи. Который верил, что ответы существуют, даже когда она сама о них не задумывалась.
- Не знаю, - ответила, пожав плечами, - Но теперь хотелось бы узнать.
Стриж кивнул. Надел очки. Взял планшет.
- Тогда нам нужен Глацис.
Девочка лишь молча согласилась.
Они провели в храме ещё несколько дней. Стриж копировал информацию с табличек, даже те, которые не мог прочесть. Фуюми помогала чем могла: передвигала каменные плиты, придерживала освещение, чтобы наставнику было удобнее, сортировала те, которые понимала по темам. Голос клановых учителей, вдалбливавших ей древний язык наравне с каллиграфией, пригодился впервые в жизни.
В последний день, перед уходом, Фуюми вернулась к алтарю. Встала перед ним, как стояла в первый раз. Сняла перчатку с правой руки и положила ладонь в углубление, что на вершине треугольника. Глубокое, холодное, ждущее.
Холод прошёл по руке, поднялся к плечу, коснулся сердца. И на мгновение она увидела нечто странное. Лёд. Бескрайний, белый, уходящий во все стороны. И в центре фигура. Белое платье, белые волосы, белая кожа. Закрытые глаза. Лицо, прекрасное и бесконечно печальное. И голос, похожий больше на эхо: Иди.
Фуюми отняла руку от камня и какое-то время стояла, глядя на него. Вздохнув, надела перчатку и вышла из храма, не оглядываясь. Стриж ждал у расщелины, тут же бросив на неё взгляд.
- Идём, - не дожидаясь вопросов, кивнет в сторону единственного выхода отсюда.
Дорога от храма на север оказалась тяжелее всего, что было до этого. Не потому, что они не были готовы - были, насколько вообще можно быть готовым к горам, которые не хотят, чтобы по ним ходили. А потому, что горы здесь менялись. Не медленно, как менялся пейзаж на пути из Кагэна, а резко, по-хозяйски, словно кто-то невидимый переворачивал страницы, и каждая новая была написана кривым, резким почерком, больше похожим на забор.
Неделю после храма шли по хребту, слишком узкому, продуваемому, с тропой, которая то появлялась, то пропадала под осыпями. Стриж сверялся с картой всё реже. Последней отметкой был храм, и за ней пунктир, уходящий в ничто, с пометкой «ненанесённые территории», сделанной его же рукой ещё в Кагэне. Вскоре они покинули ничейные земли, вновь оказываясь в Перпетуа.
***
Путь через Перпетуа лежал к югу, и Фуюми знала, что рано или поздно они пройдут мимо земель клана Сирояма. Стриж предложил обойти его. Она отказалась.
- Я хочу увидеть, - голос ровный, но с тем особым упрямством, спорить с которым не имело смысла. Шли осторожно, но не потому что их искали, а потому что Срединное Кольцо не терпело чужаков. Здесь всё было упорядочено, учтено: каждая тропа принадлежала клану, каждый перевал охранялся, каждый путник должен был иметь грамоту. Шли верхними тропами, хребтами, каменистыми осыпями.
Перпетуа была красива иначе, чем Фуга. Не яркой красотой огней, а строгой, упорядоченной. Горные террасы с ровными рядами деревьев. Крепости, вырубленные в скалах. Поля, расчерченные линейками каналов.
Фуюми смотрела и узнавала. Этот порядок, эта выверенность были впечатаны в неё годами тренировок: «Наследница должна быть безупречна», «Сирояма не допускают ошибок». Фразы, которые слышала каждый день, пока клан не решил, что она - ошибка. Через несколько дней вышли к знакомым местам. Фуюми узнала их раньше, чем увидела: воздух пах иначе. Сосновой смолой и каменной пылью, тем запахом, что жил в памяти, как старый шрам. За утёсами, за сосновым лесом, за полосой тумана стояла крепость клана Сирояма. Тёмный силуэт на фоне горного склона. Дом, который никогда не был для неё домом.
- Ближе не подойдём. Патрули.
Кивнула. Она и не собиралась подходить, лишь смотреть. Устроились на склоне, скрытом скалой и кустарником. Стриж протянул подзорную трубу. Фуюми поднесла к глазу и долго водила по крепости, по стенам, по дворам, по тропинкам. Искала. Знала кого. И нашла.
Ханако шла от крепости к деревне. Невысокая, тонкая, с тёмными волосами в знакомом пучке. Форменное кимоно клана серое с белым, строгое. Шла быстро, уверенно, с прямой спиной и поднятой головой, которым учили обеих с детства. Рядом двое слуг, на шаг позади, как положено. Фуюми опустила трубу. Руки не дрожали, но внутри всё сжалось в ледяной узел.
Ханако. Младшая сестра. Та, чьё лицо - залитое слезами - было последним перед тем как её выгнали. Выросла и стала похожа на мать. Здоровая, сильная, уверенная. Клан принял её так, как не принял Фуюми, потому что она была нормальной.
- Хочешь подойти? – голос наставника тихо зазвучал рядом.
- Нет.
Неспешно убрала трубу и поднялась.
- Идём.
Уходили на север. Фуюми не оглянулась. Не потому что не хотела, а потому что знала: если обернётся, не сможет уйти. А её место было не там. Может быть, когда-нибудь, но точно не сейчас.
Когда крепость скрылась из виду, замедлила шаг и тихо, одними губами, произнесла:
- Будь счастлива, Ханако.
Ветер унёс слова в сторону долины, туда, где среди серых стен шла девушка, не знавшая, что её сестра была совсем рядом.
***
В какой-то момент им пришлось разделиться. Стриж нашёл след к горному архиву, где хранились старые записи кланов Перпетуа, и ему нужно было туда одному, Фуюми отказалась идти с ним, не желая быть лишний раз замеченной теми, кто мог быть связан с её семьей. Совсем одно - наблюдать со стороны и изредка посещать деревеньки и другое отправиться в одно из самых важных мест для тех, кто жил в Перпетуа. Там её по одному лишь внешнему описанию могли бы узнать и доложить отцу. Договорились встретиться через три дня у развилки на северном тракте. Три дня. Она справится.
Первый день прошёл тихо. Фуюми шла по лесной тропе, не торопясь, привычно считывая следы и чувствовала себя спокойно. Лес принимал её как всегда без вопросов. Они вышли на тропу ближе к вечеру второго дня, когда Фуюми остановилась у ручья набрать воды. Трое. Мужские голоса зазвучали рядом - громкие, грубые, с тем развязным тоном, который она научилась распознавать ещё в Фуге. Так говорят те, кому нечего терять. Фуюми услышала их раньше, чем увидела, и интуиция толкнула к стволу для того, чтобы спрятаться за ним. Но она не успела. Один из них - рослый, бородатый и с шрамом через всю щёку уже заметил её у воды и присвистнул.
- Смотри-ка. Одна.
Они вышли из кустов неторопливо. Все вооружены кто-то с ножом, кто-то и вовсе с топором. Лица у каждого обветренные, видимо, скитаются также, как и она. Одежда потрёпанная. Бродяги? Или хуже.
- Заблудилась, красавица? - второй, низкий, коренастый, ухмылялся так, что Фуюми почувствовала, как внутри что-то сжалось от отвращения.
- Уходите, - сказала ровно, стараясь не позволить панике близко подобраться. Следила за дыханием, отсчитывая секунды, лишь бы сила не вышла из-под контроля.
Они засмеялись неприятно, с хрипом. Первый шагнул ближе.
- А если не уйдём?
Фуюми отступила. Ещё несколько шагов. Спина упёрлась в дерево, за которым до этого она хотела спрятаться. Третий, который был самым тихим и, как она чувствовала, самым опасным, зашёл сбоку, отрезая путь.
- Уходите, - повторила, игнорируя вопрос. Голос по-прежнему ровный, но внутри поднималось то, что она изо всех сил пыталась сдержать. То, что училась сдерживать в себе всё это время.
Бородатый схватил её за руку. Контакт. Его горячие пальцы сжали её запястье, выше перчатки, крепко и это стало его ошибкой. Холод выплеснулся, как вода из разбитой чаши. По руке побежал лёд, сначала хрупкий, и, быть может, если бы он её отпустил, то они бы смогли убежать. Но вместо этого рука сжалась крепче, от чего потом явно останутся следы, и стала замерзать. Неестественно, слишком быстро. Она не помнила деталей. Помнила ощущения: треск, похожий на ломающийся лёд. Крик, едва покинув чужое горло, тут же оборвался. Белое, расползающееся по земле, по одежде, по коже. И холод невыносимый, всепоглощающий, рвущийся из неё, как река из прорванной плотины. Амулет точно активировался от такого всплеска ауры, но она об этом сейчас даже не думала. Она вообще ни о чем сейчас не думала, желая лишь, чтобы это кончилось.
Под щекой ощущалось чужое плечо, к которому она прильнула, зная, что не оттолкнут.
Ещё молчание. Стриж сидел неподвижно, и его присутствие — ровное, спокойное, и даже сквозь одежду теплое. Ей даже хотелось что-то ему ответить, но горло перехватило и сил ни на что, кроме дыхания не было. Поэтому просто прижмется, сжав ледяными пальцами ткань костюма на спине. Он куда-то шел, двигаясь быстро и немного резко. Судя по шуму воды, двигались они вдоль реки. Слыша по его дыханию, что ему становится всё тяжелее, но ничего не говорила, про себя лишь считала, сколько шагов от того места уже прошли.
Остановились и Фуюми наконец встала на ноги. К её собственному счастью они не дрожали. Температура вернулась к оптимальному значению и теперь она могла открыть глаза, осматривая привычно серо-зеленый лес вокруг. И ничего белого. Медленно выдохнув, присядет на корточки рядом с мужчиной, что, кажется, хотел развести костер. Молча набрав воды в котелок, поставит его на уже разведенный костер, какое-то время будет молчать, пока не решится начать разговор.
- Я пыталась их предупредить. Дважды, - голос под конец все же сорвался на дрожь.
- Ты защищалась.
- И потеряла контроль.
- Да, но главное, что ты жива.
Фуюми подняла на него взгляд и что-то в спокойной непреклонности его глаз за стёклами очков, заставило её кивнуть. Как только вода закипит, они кинут в неё немного трав, чтобы заварить чай. Горький, хвойный, пахнущий мёрзлой землёй. Фуюми приняла чашку обеими руками без перчаток. Руки дрожали, но чай не замёрз.
Они не возвращались к этому разговору, потому что всё было сказано. Стриж не осуждал, не пытался утешить сверх нужного. Просто был рядом, как и все эти годы, и, может, как будет в будущем. Постепенно они вернулись к тренировкам. Наставник ставил задачи: заморозить лист, пытаясь не сломать его. Прикоснуться к воде и остановить замерзание на полпути. Простые упражнения, требовавшие не силы, а точности и сосредоточенности. Пока они шли вдоль реки это давалось не так легко, бегущая вода упорно не хотела подчиняться чужой воле.
К исходу года она могла взять в ладони живую лягушку и удерживать, не замораживая. Маленькая, склизкая тварь сидела в её руках и недовольно квакала. Фуюми смотрела, и уголки губ дрогнули в довольстве. Разжала пальцы. Лягушка прыгнула в траву и ускакала по своим делам.
***
- Дальше двигаемся по ощущениям, - сказал он, убирая карту в рюкзак с привычным спокойствием. Фуюми кивнула. Её ощущения говорили только одно - север. Всегда север. Холод тянул туда, как стрелку компаса, что указывала всегда на север. Она научилась различать его от обычного мороза ещё на пути к храму и теперь использовала как ориентир, хотя вслух об этом не говорила.
В момент лес кончился. Не постепенно, как у Соснового Перевала, а обрывисто: последний ряд сосен стоял, как стража у границы, а за ними голый камень, редкий мох и ветер, от которого закладывало уши. Ночевать стало труднее. Костёр на открытом склоне задувало, а укрытий, достойных этого слова, не попадалось. Они мастерили что могли из камней и промасленной ткани, но каждое утро её наставник вставал не таким бодрым, каким должен был. Фуюми замечала и ничего не говорила. Контролировала ауру так, чтобы не усиливать холод вокруг него, и это давалось легче, чем в Кагэне. Тренировки, начатые ещё на пути из Фуги, приносили плоды.
Постепенно еда становилась проблемой. Силки, которые Фуюми научилась ставить на мелкую дичь, оставались пустыми, зверьё здесь было редкостью, а то, что встречалось, обходило их лагерь стороной. Девочка подозревала, что дело в ней: аура, даже контролируемая, видимо отпугивала всё живое в радиусе, который она не могла определить. Ягоды и коренья попадались, но всё реже, и Стриж, обычно невозмутимый в вопросах быта, начал делить свою порцию надвое, отдавая ей половину.
- Ешь, - сказал он, когда она попыталась вернуть.
- Я могу обходиться меньшим. Холод...
- Холод не заменяет еду, Фуюми. Ешь.
Она ела. Спорить было бессмысленно, в вопросах её здоровья тот был непреклонен, как скала, по которой они шли.
Через некоторое время они наткнулись на ручей. Узкий, почти замёрзший, но упорно пробивающийся из-под камней. Фуюми присела рядом и опустила руки в воду, не снимая перчаток. Холод ручья и её собственный холод соприкоснулись мягко, почти ласково, и она вдруг почувствовала рыбу. Две маленькие, прячущиеся под камнем ниже по течению рыбёшки.
- Здесь рыба, - позвала тихо, чтобы не спугнуть их.
Он обернулся, посмотрел на неё, потом на ручей. Без объяснений достал нож и осторожно, по её указаниям, выудил обеих. Мелкие, костлявые, но горячие после того, как их поджарили на огне, разведённом в расщелине между камнями. Сила её порой становилась полезной и это было тем, что она запоминала. Потом был перевал. У него не было названия, потому что никто не ходил здесь достаточно часто, чтобы называть. Узкий проход между двумя скалами, засыпанный снегом по колено, с ветром, дующим навстречу так, словно гора сама выталкивала их обратно. Стриж шёл впереди, пробивая тропу. Фуюми двигалась следом, ступая в его следы, и думала о том, что он делает это каждый день на протяжении того времени, что они путешествуют по этой земле.
За перевалом лес вернулся. Этот был тёмный, еловый, с деревьями, стоящими так плотно, что даже снег не добирался до земли, вместо этого она была покрыта бурой хвоей, мягкой и влажной. Здесь было теплее, защищённее. Можно было развести нормальный костёр, поставить силки, отдохнуть. Они задержались в этом лесу на несколько дней, чтобы пополнить силы, залатать одежду, высушить вещи и запастись едой. Зверьё здесь было непуганым. То ли привыкло к холоду, то ли просто не знало, что такое человек.
***
Дорога. Долгая, однообразная, с редкими деревнями, в которых они останавливались, если позволяла погода и кошелёк. Жители смотрели на них с настороженностью, но без враждебности, здесь люди привыкли к чужакам, хотя те заходили нечасто. Фуюми научилась не привлекать внимания: говорила мало, перчаток не снимала, держалась в тени Стрижа, который умел разговаривать с кем угодно, о чём угодно и при этом не сказать ничего лишнего.
Зима того года пришла рано и жёстко, даже по меркам гор. Снег лёг в начале осени и больше не таял. Температура падала с каждым днём, и даже Фуюми, для которой мороз был родной стихией, чувствовала, как мир вокруг сжимается, ужесточается, становится не просто холодным, а враждебным. Стриж нашёл пещеру, где они пережидали самые яростные дни, и Фуюми впервые осознала, насколько он нуждается в тепле, которого она физически не способна дать. Амулет помогал, но амулет - не костёр. Она сидела у входа, караулила, пока он спал, и держала ауру так крепко, что к утру у неё болела голова. Боль тупая, ноющая, как иногда болели мышцы от перенапряжения.
Потом был месяц, который Фуюми запомнила, как самый тяжёлый из всех за последнее время. Они заблудились. По-настоящему, безнадёжно заблудились в горном лесу, где все деревья были одинаковые и все тропы вели в никуда. Компас Стрижа врал из-за магнитных аномалий, а холод Фуюми перестал быть ориентиром: здесь, на этих широтах, всё было холодным, везде, во всех направлениях, и различить свой внутренний компас от фона стало невозможно. Еда кончилась на пятый день блужданий. На шестой Стриж провалился в ручей, скрытый снегом и промок по пояс. Фуюми вытащила его, развела костёр, они как смогли высушили одежду, но к вечеру он уже кашлял. Два дня она несла его рюкзак вместе со своим. Он не протестовал и это пугало больше всего, потому что наставник почти всегда старался облегчить её ношу.
Еще через пару дней их нагнала метель. Обрушилась на путников резко, без предупреждения. Заволокла собой небо, сделав его совсем черным. Ветер ударил с такой силой, что Фуюми пошатнулась, а Стриж, ослабленный болезнью и голодом, едва не упал. Снег повалил горизонтально, плотный, колючий, забивающий глаза и рот.
- Нам нужно укрытие! - крикнул Стриж, перекрикивая вой. Голос был хриплый, сорванный кашлем.
Фуюми огляделась. Белая стена со всех сторон. Видимости никакой. Она не видела ни деревьев, ни скал, ни земли под ногами. Только снег, ветер и его фигуру рядом, согнувшуюся, тяжело дышащую. Паника поднялась столь же стремительно, как и метель. Фуюми задавила её привычным усилием, дыша через раз. Закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться на том чувстве, что выручало до этого. Всё вокруг было одинаковым: лёд, снег, мороз, один и тот же фон, безразличный и равномерный. Но внизу, где-то слева по склону, что-то отличалось.
- Туда, - сказала, указав влево, вниз по склону. Голос был ровный, уверенный, хотя внутри всё сжималось. Мужчина не стал спорить. Пробирались минут двадцать. Или сорок. Или час. Время в метели теряло смысл, как и направление, как и расстояние. Фуюми шла впереди, утаптывая снег, Стриж двигался следом, держась за лямку её рюкзака, потому что отпустить означало потерять друг друга в белизне. Один раз она оглянулась и увидела его лицо серое, с заледеневшими бровями и сжатыми до белизны губами и прибавила шаг, потому что останавливаться было нельзя.
Избушка возникла из метели, как привидение. За избушкой озеро, хотя в метели его было не видно, только угадывалось: плоское, открытое пространство, от которого тянуло холодом. Дверь была не заперта. Стриж вошёл первым, даже больной, на пределе своих сил, он не позволил ей войти в незнакомое место раньше него. Фуюми замкнула их небольшую цепочку, придерживая дверь от ветра, который рвал её из рук.
Внутри пахло дымом и травами.
Тепло ударило в лицо, после метели казавшееся почти обжигающим. Фуюми прищурилась, привыкая к полумраку. Комната была маленькой, шагов десять в длину, чуть меньше в ширину. Печь, сложенная из камней, занимала угол, и от неё тянуло тем ровным, устоявшимся жаром, что бывает только в домах, где огонь не тушат никогда. Вдоль стен висели полки, заставленные банками, связками сушёных трав, берестяными коробами. Грубо сколоченный стол, лавка, ведро с водой. Лежанка у печи, заваленная шкурами.
На лежанке кто-то шевельнулся.
- Стой, где стоишь, девочка, - голос раздался из-под шкур, хриплый, ворчливый, но без испуга. Стриж уже стоял между ней и лежанкой, готовый защищаться, но хватило одного взгляда, чтобы понять: угрозы не было. Из-под шкур показался старик. Маленький, сухой, на лице множество глубоких морщин. Левый глаз затянут мутной белёсой плёнкой. Одет он был в нечто, бывшее когда-то охотничьей курткой. Когда именно определить было сложно: заплат на ней столько, что исходная ткань угадывалась скорее по памяти, чем по виду.
- Простите за вторжение, - Стриж выпрямился, но нож не убрал. Голос его был хриплым, севшим от кашля, и фраза далась ему с видимым усилием, - Метель. Дверь была открыта.
- Всегда открыта, - старик махнул рукой, высвобождая её из-под шкуры. Рука была тонкая, жилистая, с узловатыми суставами, - Зачем запирать? От зверей не спасёт, от людей тем более. А кто с добром придёт - пусть заходит. Да и замок у меня лет десять как сломался.
Он сел на лежанке, свесив ноги в стоптанных валенках. Правый глаз переместился со Стрижа на Фуюми и задержался на ней. Она стояла у порога, плечо в плечо с ветром, что рвался в щели, и не решалась пройти дальше. Скорее из привычки, чем из вежливости: новое место, незнакомый человек, тепло, которое она могла испортить одним присутствием. Руки в перчатках, сжатые в кулаки. Ровное дыхание. Контроль. Контроль. Контроль.
Старик смотрел на неё секунд пять. Потом хмыкнул коротко, себе под нос, как хмыкают, когда подтверждается догадка.
- Заходи, - добавил он, слезая с лежанки и шаркая к печи, - Чай поставлю.
Фуюми переступила порог и закрыла за собой дверь. Ветер, лишившись лазейки, взвыл снаружи разочарованно и отступил. В избушке стало тихо оставив только потрескивание огня, бормотание закипающей воды и шарканье старческих ног по дощатому полу. Стриж стоял посреди комнаты, и Фуюми видела, как он борется: тело требовало сесть, упасть, лечь, что угодно, лишь бы перестать стоять, но привычка и осторожность держали на ногах. Он закашлял надсадно и старик, не оборачиваясь, указал на лавку у стола.
- Сядь, пока не свалился. Простуда?
- Упал в ручей.
- Давно?
- Три дня примерно.
- Три дня в мокром на таком морозе, - старик покачал головой, не то осуждающе, не то удивлённо, - Живучий или упрямый, сходу не поймешь. Впрочем, одно другому не мешает.
Он достал с полки глиняный горшок, понюхал содержимое, поморщился, поставил обратно, взял другой. Пока он возился, Фуюми заставила себя отойти от двери и сесть на край лавки, на противоположном от Стрижа конце, привычно оставляя дистанцию. Стриж уже сидел, привалившись спиной к стене, и глаза его были полузакрыты. Амулет на шее мерцал ровно, тускло. Лицо его серое, осунувшееся, с запавшими щеками. Он выглядел паршиво, и Фуюми чувствовала это не только глазами, но и тем внутренним чутьём, которое за четыре года стало таким же привычным, как зрение: его тело отдавало тепло быстрее, чем производило.
Старик поставил на печь котелок с водой. Бросил туда щепотку чего-то из горшка. Потом обернулся, упёр руки в бока и посмотрел на обоих по очереди, сначала на Стрижа, потом на Фуюми.
- Ну, рассказывать, кто такие и откуда, не буду просить. Не моё дело, пока вы мне крышу не ломаете. Но вот что скажу: парень ваш долго не протянет, если его не выходить. Простуда - это полбеды. Когда последний раз ели нормально?
Фуюми посмотрела на Стрижа. Стриж посмотрел на неё. Оба знали ответ и обоим он не нравился.
- Пять дней назад, - сказала Фуюми, - Ели рыбу.
- Две рыбёшки, - уточнил Стриж, - На двоих.
Старик издал звук, который мог быть и хмыканьем, и ворчанием, и коротким ругательством, Фуюми не разобрала.
- Так. Сидите оба. Никуда не деваться, за порог не лезть, друг друга не убивать. Я сейчас.
Он шаркнул к дальнему углу, где, как оказалось, за занавеской из мешковины прятался запас: связки вяленого мяса, мешочки с крупой, берестяной короб с чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось сушёными грибами. Не богатство, но для одного человека, живущего в глуши, - серьёзный, вдумчивый запас. Запас того, кто знает, что зима здесь длится дольше, чем где бы то ни было.
Кендзи - имя Фуюми узнала позже - двигался по избушке с уверенностью слепого в собственной комнате. Каждый предмет был на своём месте. Через полчаса на столе стояли три миски с кашей. Густой, наваристой, с кусками мяса и грибов. Запах был такой, что у Фуюми, давно переставшей обращать внимание на голод, свело желудок.
- Ешьте, - Кендзи сел на лежанку, подтянув под себя ногу, - Медленно. Если сожрёте разом - скрутит.
Стриж ел молча, медленно, как ему и велели, держа ложку так крепко, что не оставалось сомнений в том, как хотелось ему накинуться на еду. Фуюми ела так же. Медленно, заставляя себя не спешить, каша обжигала горло, и это было больно и хорошо одновременно.
- Чай готов, - сказал Кендзи, когда миски опустели. Он снял котелок с печи и разлил по простым глиняным, с чуть побитыми краями, - Тебе, парень, пить обязательно. Это ширококолосник с мёдом и корой. Гадость, но за два дня на ноги поставит.
Стриж принял кружку, понюхал, поморщился, но выпил. Фуюми взяла свою осторожно, кончиками пальцев поверх перчаток. Кружка была горячей. Обжигающе горячей. Она держала её, чувствуя, как жар пробивается сквозь ткань, и не знала, нравится ли ей это ощущение или нет.
- Спасибо, - сказала тихо, помня про вежливость.
Кендзи посмотрел на неё и взгляд его задержался на её руках.
- Перчатки, - высказал вслух собственное наблюдение.
Фуюми сжала кружку чуть крепче.
- Мне так удобнее, - ответила ровно. Старик отвернулся и больше не спрашивал.
***
Метель бушевала три дня. Три дня они провели в избушке, и за это время Фуюми узнала о Кендзи достаточно, чтобы перестать держаться у порога. Старику было, по его собственным прикидкам, «за восемьдесят, может, под девяносто - кто бы считал». Глаз потерял давно. Жил здесь один, сколько себя помнил в этом состоянии одиночества. До этого был охотником. Была жена, но умерла, дети ушли в долины, к людям. Был когда-то лесничим при одном из малых кланов Перпетуа, но ушёл, когда понял, что клан ему не нужен, а он - клану.
Говорил он много, охотно, не заботясь о том, слушают его или нет. Говорил, как человек, у которого за годы одиночества накопились тысячи невысказанных фраз и теперь плотину прорвало. Рассказывал о лесе: где какой зверь водится, какие тропы заметает первыми, когда озеро замерзает и когда оттаивает. О травах: какие от кашля, какие от живота, какие от тоски, - «да, от тоски тоже есть, не веришь - попробуй, только много не пей, а то вместо тоски будешь от дурноты маяться». О погоде: как по цвету неба понять, сколько продлится метель. Стриж слушал жадно. Фуюми видела, как он украдкой тянется к планшету, чтобы записать, и как Кендзи это замечает, но делает вид, что не замечает, и продолжает рассказывать, словно нарочно замедляя речь, чтобы тот успевал.
На второй день Стрижу стало лучше. Кашель утих, цвет лица вернулся из серого в нормальный, и он уже не опирался о стену, когда вставал. Кендзи молча подливал ему свой горький чай и так же молча подкладывал лишний кусок мяса в миску, не спрашивая, голоден ли тот. На третий день метель стихла, и мир за окном превратился в сплошное белое безмолвие. Фуюми вышла на крыльцо и впервые увидела озеро. Оно лежало перед избушкой, плоское, круглое, идеально ровное, затянутое льдом, на котором снег лежал нетронутой, первозданной белизной. Кендзи вышел следом. Встал рядом, щурясь единственным глазом на белое сияние.
- Красиво, да?
Фуюми кивнула.
- Оно почти никогда не тает. Только в середине лета, да и то не каждый год. А лёд на нём крепкий, как камень. Я по нему хожу, как по дороге, - он помолчал. - Ты похожа на озеро.
Фуюми повернула голову и посмотрела на него. Он смотрел не на неё, а на лёд, и лицо его, изрезанное морщинами, было спокойным и чуть задумчивым. Вздохнув, отвернулась к озеру и ничего не сказала. Но стояла на крыльце ещё долго, после того как Кендзи ушёл обратно, и смотрела на лёд, и думала, что старик, потерявший глаз, может видеть яснее, чем она сама.
***
Они собирались уйти на четвёртый день. Стриж уже чувствовал себя достаточно хорошо, метель кончилась, запасы в рюкзаках пополнены, потому что Кендзи, несмотря на протесты, всунул им вяленого мяса и мешочек крупы. Дорога ждала.
Утром четвёртого дня Фуюми сидела на лавке, затягивая лямки рюкзака, когда Кендзи поставил перед ней кружку чая. Не того горького, лекарственного, а из сушёной мяты и чабреца, который он заваривал по вечерам, для удовольствия. Фуюми приняла кружку машинально, через перчатки, и тут Кендзи сел напротив.
- Далеко собрались?
- На север, - ответил Стриж, который укладывал какие-то вещи к себе в сумку.
- Ещё дальше на север. Дальше меня, значит. А дальше меня — только скалы и лёд, и ветер, которому нет конца. Я туда не хожу, делать нечего. Зверя там нет, рыбы нет, земля мёрзлая - ничего не растёт.
- Нам нужно туда, - сказала Фую.
Кендзи посмотрел на неё долго, внимательно, как смотрел в первый вечер, когда они только пришли.
- Знаю, - сказал неожиданно, - Вы не просто так идёте, - помолчал, поскрёб подбородок. - Только вот что. Вы до Глациса не дойдёте.
Стриж поднял голову.
- Почему?
- Потому что зима, - старик загнул палец, - Потому что, парень, ты хоть и оклемался, но до здорового тебе ещё жить и жить. Потому что жрать вам нечего, а до Глациса -недели пути, и по дороге ни деревни, ни дичи. Потому что, - он повернулся к Фуюми, - девочка, ты - вымотана. Ты себя держишь так, будто вот-вот порвёшься, и держишь давно.
Фуюми не ответила. Кружка в её руках стала чуть холоднее, и она сжала пальцы крепче, возвращая контроль.
- Я не говорю, что вы не должны идти, - Кендзи поднял ладонь, предупреждая возражение, которого не последовало, - Лишь то, что сейчас не время. Перезимуйте здесь. Отъешьтесь, отдохните, подготовьтесь. Весной уже другое дело. Весной, может, и дойдёте.
Стриж посмотрел на Фуюми, а она в свою очередь посмотрела на него. Это был молчаливый диалог, в котором слова не нужны, потому что за четыре года они научились читать друг друга по мимике. Стриж чуть приподнял подбородок, а Фуюми едва заметно сжала губы, после чего медленно выдохнула, соглашаясь.
- Если вы не против, - обратился наставник к старику.
- Был бы против - не стал бы предлагать, - отрезал Кендзи и поднялся, хрустнув суставами, - На чердаке есть тюфяк. Один наверху, второй на лавке. Завтра покажу, где рыба ловится. Всё, допивайте чай. А то остынет.
Он ушёл к печи, подбросил дрова и стал возиться с котелком, напевая что-то себе под нос. Невнятное, хриплое, но определённо мелодичное. Фую сидела с кружкой в руках. Чай уже остыл или она его остудила, но это было неважно. Она смотрела на спину старика: сгорбленную, узкую, в заплатанной куртке, задумываясь о происходящем.
***
Зима за стенами избушки делала своё: заваливала снегом, заковывала в лёд, выстуживала мир до звенящей, стеклянной тишины, а внутри жизнь складывалась в распорядок, простой и нерушимый. Утром рыбалка. Кендзи показал им прорубь на озере, которую поддерживал открытой всю зиму, каждый день выбивая новый лёд, наросший за ночь. Рыба была мелкая, костлявая, но шла исправно.
- Главное - терпение, - учил старый охотник, сидя на перевёрнутом ведре с удочкой в руках, одним глазом щурясь на прорубь, - Рыба тебя не видит, но чует. Начинаешь суетиться – тут же уходит. Сидишь тихо - сама придёт.
Фуюми сидела тихо. Это она умела. Днём же собирали дрова, занимались починкой и заготовками. Кендзи, несмотря на возраст и слепой глаз, двигался по лесу с уверенностью. Тот знал каждое дерево в радиусе часа ходьбы. Знал, какое уже мертво и годится на дрова, какое ещё живо, но скоро упадёт, какое стоит обходить, потому что под ним нора. Знал, где под снегом лежит валежник. Фуюми училась. Не спрашивая, не прося, просто наблюдая, повторяя, запоминая. Как держать топор, чтобы удар шёл от плеча, а не от кисти. Как вязать силки из лозы. Как по форме отпечатка на снегу определить, кто прошёл и когда.
- Вот это заяц, - Кендзи тыкал палкой в снег, - Видишь, как задние лапы впереди передних? Прыгал. Не торопился. Значит, кормился. Где кормился, там и живёт. Ставь силок.
- А это?
- Лиса. По зайца шла. Видишь, как след ровный, след в след? Это она крадётся. Хитрая тварь. Но предсказуемая: всегда ходит одними тропами. Запомни где, и будешь знать, где не ставить силок - всё равно утащит.
Вечерами готовили ужин. Каша, рыба, иногда дичь, если силки срабатывали. Кендзи заваривал чай и говорил. Говорил много, без остановки, перескакивая с темы на тему - от свойств горной смолы до повадок барсуков, от рецепта мази из можжевелового масла до истории о том, как он однажды заблудился в собственном лесу и трое суток ходил кругами, пока не догадался идти по ручью.
- Ручей всегда ведёт вниз, - говорил он, помешивая кашу, - А внизу люди. Или, по крайней мере, место, где можно согреться. Запомните: если потерялись - ищите воду.
Фуюми запоминала. Не записывала – некуда было, а руки были заняты штопкой или чисткой рыбы, но запоминала каждое слово. Голос Кендзи стал таким же привычным, как треск дров и завывание ветра.
***
К середине зимы Фуюми поймала себя на том, что перестала считать дни до весны. Не потому что забыла о Глацисе, просто не могла забыть, он стоял в сознании, как далёкий ориентир, а потому что здесь, в избушке, впервые появилось что-то, что не хотелось торопить.
Она стала больше говорить. Не много по её меркам, но достаточно, чтобы Стриж заметил и кинул на неё один из своих считывающих взглядов, в котором читалось нечто среднее между удивлением и осторожным одобрением. За ужином она теперь задавала вопросы Кендзи, а не Стрижу, потому что Стрижу можно было задать потом, а Кендзи рассказывал только когда хотел, и момент нельзя было упускать.
Спрашивала о травах, о лесе, о том, как он потерял глаз. «Я же говорил, медведь. Большой, злой, весенний. Я полез за мёдом, он решил, что мёд его. Спорить с медведем о праве собственности дело безнадёжное, скажу я тебе».
Однажды, она уже не помнила, с чего начался разговор, охотник рассказал историю о том, как его собака, старая, глухая, добродушная тварь, которую он держал лет десять назад, однажды притащила из леса живого барсука. Притащила и положила на порог с таким видом, словно совершила подвиг, достойный песни. Барсук был крупнее собаки, злой как чёрт и, судя по всему, совершенно не понимал, как оказался здесь. Далее последовала сцена, которую Кендзи описывал с таким театральным мастерством, что Стриж, человек сдержанный, прикрыл рот рукой, а Фуюми засмеялась
Тихо. Коротко. Звук был тонкий и неожиданный.
Кендзи замолчал на полуслове. Стриж замер с рукой у рта. Оба смотрели на неё не так, как обычно смотрят на человека, который засмеялся. Так смотрят на то, что увидели впервые и боятся спугнуть. Фуюми осеклась из-за воцарившейся тишины. Прижала пальцы к губам, словно пытаясь поймать ускользнувший звук. На щеках привычная бледность, но чуть выше, у скул, тень, которая в ком-то другом могла бы быть румянцем.
- Ну вот, - сказал Кендзи, откидываясь назад и скрещивая руки. - А я-то думал, ты вообще смеяться не умеешь.
Фуюми ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул ещё раз.
***
Кендзи уже спал на своей лежанке, привычно и размеренно похрапывая. Стриж сидел за грубо сколоченным столом в круге света от масляной лампы, занимаясь своими записями. Фуюми устроилась напротив. Она чинила свою зимнюю накидку. Работа требовала мелкой моторики, и Фуюми шила голыми руками, без перчаток. Пальцы двигались уверенно, но нитка, как назло, запуталась, образовав тугой, крошечный узелок прямо у самого ушка иглы. Тихо выдохнула сквозь зубы, пытаясь подцепить узел ногтями. Ничего не выходило. Она нахмурилась, чувствуя лёгкий укол раздражения. Ещё мгновение, и нитка бы побелела от инея, но тут с другой стороны стола протянулась рука.
Стриж, не отрывая взгляда от своих записей, молча положил рядом с её рукой свой охотничий нож и сделал это так естественно, словно читал её мысли. Фую взяла нож, аккуратно срезала узел и, не задумываясь, вернула нож на середину стола. Сознание её было расслаблено теплом, монотонной работой и этой уютной тишиной.
- Спасибо, пап, - сказала она совершенно будничным, спокойным тоном и потянулась за новой ниткой. Слова повисли в воздухе. Они упали на стол между ними, тяжёлые и звонкие, как золотые монеты. Фуюми замерла. Игла выскользнула из пальцев и беззвучно упала на ткань куртки. Она медленно подняла глаза. Внутри неё всё похолодело от острого, человеческого испуга.
Отец.
Её настоящий отец был главой клана Сирояма. Человеком с прямой спиной и холодными глазами, который смотрел на неё сначала с разочарованием, потом со страхом, а в конце с брезгливостью. Человеком, который отдал приказ выслать её, когда стало ясно, что её присутствие - приговор. За всю свою жизнь она не назвала его «папой» ни разу. Только «отец», с поклоном и глядя в пол. А сейчас это слово, мягкое, беззащитное, домашнее, сорвалось с её губ само. Вырвалось и адресовалось человеку, который шёл с ней через весь мир.
Стриж медленно поднял голову и посмотрел на неё. Лицо Фуюми, наверное, было сейчас белее обычного. Она приоткрыла губы, чтобы извиниться, чтобы сказать «я оговорилась», «прости», «я не то имела в виду», но слова застряли в горле.
Стриж смотрел на неё несколько долгих секунд. Снял очки, аккуратно положил их на стол и потёр переносицу.
- Не за что, Фуюми.
Голос его был ровным, но в нём звучала такая мягкая, бережная теплота, что у Фуюми защемило под рёбрами. Он потянулся через стол и на мгновение положил свою тёплую ладонь на её макушку.
- Только, - добавил он, не поднимая глаз от текста, и губы его расплылись в короткой улыбке, - если мы когда-нибудь вернёмся в цивилизованные земли, давай обойдёмся без этого на публике. Я ещё не готов чувствовать себя настолько старым.
Фуюми выдохнула. Ком в горле рассосался, уступив место лёгкой, дрожащей улыбке, которую она даже не попыталась скрыть.
- Договорились, - тихо ответила она.
Она подняла иглу, вдела новую нитку и продолжила шить.
***
Весна пришла поздно и нехотя. Снег не столько таял, сколько оседал, уплотняясь, превращаясь в зернистую, серую массу, сквозь которую проступала земля. Озеро по-прежнему стояло подо льдом, но Кендзи сказал, что к середине лета, если повезёт, края подтают.
- Озеро оно как женщина. Когда захочет откроется. А не захочет хоть год жди.
Стриж, к тому моменту уже полностью оправившийся, готовил маршрут. Фуюми видела, как он сидит по ночам, склонившись над картами, и чертит линии, которые все вели в одном направлении.
Разговор о том, что пора уходить, случился сам собой, за завтраком, когда Кендзи варил кашу, а Стриж сушил ботинки у печи.
- Мы пойдём через три дня, - сказал Стриж и посмотрел на Фуюми, та кивнула.
Кендзи помешивал кашу и молчал. Молчал непривычно долго для человека, который обычно не мог продержаться без слов дольше минуты.
- Ну, дело ваше.
И больше ничего не добавил. Снял кашу с огня, разложил по мискам, сел на лежанку и ел молча.
Три дня прошли быстро. Стриж собирал вещи и проверял снаряжение. Фуюми помогала и одновременно делала то, чего не делала раньше: запоминала. Каждый угол избушки, каждую щель в стене, каждую трещину на столе. Запах дыма и трав. Скрип половиц под ногами Кендзи. Вид из окна на белое озеро, на чёрную кромку леса за ним. Запоминала, как запоминают лицо того, кого могут не увидеть больше.
Кендзи не мешал. Занимался своими делами: чинил сеть, перебирал травы, ворчал на печь, которая, по его словам, «тянет как старая кляча» и только изредка бросал на неё взгляд. Быстрый, неуловимый. Так смотрят на то, что уже решили отпустить, но ещё не отпустили.
В последний вечер Кендзи заварил тот мяту с чабрецом и поставил три кружки на стол. Сел напротив.
- Послушайте, - сказал он, и голос его был серьёзным, - Я не знаю, что вы ищете на севере. Не спрашивал и спрашивать не буду. Но вот что скажу: если найдёте хорошо. Если не найдёте тоже хорошо. Дверь для вас всегда открыта.
Стриж кивнул. Фуюми тоже, но медленнее, и горло перехватило так, что она не была уверена, сможет ли говорить.
- Спасибо за всё, - сказал наставник за них двоих.
Кендзи отмахнулся.
- Нечего благодарить. Каши наварил да байки потравил - великий подвиг, - он повернулся к Фуюми. Правый глаз остановился на ней, - А тебе, девочка, отдельно скажу. Вот это, - он кивнул на её руки, лежавшие на столе поверх перчаток, - это не проклятие. Что бы тебе ни говорили, кто бы ни говорил. Это часть тебя. Как мой глаз - часть меня. Один работает, другой нет, и ничего - живу. И ты живи.
***
Утром они ушли. Рано, едва рассвело. Небо было серым, пустым, обещающим ни дождя, ни снега, просто долгий, ровный день. Рюкзаки собраны, одежда высушена, запасы пополнены в последний раз, потому что Кендзи опять всунул им мяса и крупы, несмотря на протесты. Фуюми стояла на крыльце, глядя на озеро. Стриж уже спустился с крыльца и ждал на тропе, давая ей время. Он всегда давал ей время.
Кендзи стоял в дверях. Скрестил руки, привалился к косяку. Смотрел на неё одним своим зрячим глазом. Как смотрят на рассвет: красиво, и вот-вот кончится, но завтра будет новый.
- Иди. Не тяни. Ты же всё равно вернёшься.
Фуюми обернулась. Посмотрела на сгорбленную спину, на заплатанную куртку, на морщины, которых, казалось, стало ещё больше за эту зиму. На человека, который открыл ей дверь в метель. Который учил её чистить рыбу и ставить силки, и заваривать чай, и читать следы на снегу, и смеяться.
- Вернусь, - сказала Фуюми. Не обещание - факт.
Кендзи хмыкнул.
- Знаю. А теперь иди. У меня каша стынет.
Фуюми спустилась с крыльца. Подошла к Стрижу. Они повернулись и пошли по тропе, огибающей озеро, на север, туда, где горы становились выше, а небо белее.
Один раз она обернулась. Кендзи стоял на крыльце - маленькая, тёмная фигура на фоне белых стен и белого снега. Он поднял руку, просто поднял, коротко, как ставят точку в конце предложения.
Она подняла свою и пошла дальше.
***
Дорога на север, к Глацису, заняла несколько месяцев. Воздух менялся с каждым днём, становился суше и жёстче. Деревья редели: сначала лиственные, потом сосны, потом карликовый кустарник и мхи. Небо побелело, не облака, а само небо, словно из него вытянули цвет.
Идти было тяжело. Чем дальше они забирались, тем холоднее становилось. Это был абсолютный, древний холод и даже Фуюми его ощущала. Какого же было наставнику? Они вышли к подножию ледника. Белая стена уходила вверх, теряясь в белёсом небе, и от неё тянуло таким холодом, что Фуюми почувствовала его как нечто иное.
- Тебе не стоит идти дальше, - Фуюми стояла рядом, глядя на ледник. Она знала, что этот момент настанет. Знала с тех пор, как покинули избушку. Может быть, с тех пор, как покинула Кагэн, - Я пойду одна.
Стриж смотрел на неё долго, пронзительно, прежде чем со вздохом сказать.
- Мне это не нравится.
- Мне тоже.
- Хотя бы честно.
Разбили лагерь, развели костёр. Фую сидела рядом и не чувствовала от него тепла и впервые огонь не вызывал ничего. Будто его не было.
- Если я не вернусь через три дня, - едва было начала как её перебили.
- Вернёшься.
- Если не вернусь, - повторила твёрже, - уходи на юг. К избушке. Живи там.
- Фуюми.
- Обещай.
Снял очки, протёр, надел обратно. Посмотрел.
- Обещаю. Но ты вернёшься.
Кивнула. Встала. Сняла перчатки и положила рядом с его рюкзаком.
- Они мне там не понадобятся.
Повернулась к леднику и пошла. Шаги уверенные, ровные. Под ногами лёд не скрипел и не трещал. Он принимал её. Узнавал. Стриж смотрел вслед, пока белая фигура не слилась с белизной.
***
Глацис начался с тишины.
Фуюми не поняла, в какой момент это произошло. Шла по леднику ровно вверх и вдруг осознала, что не слышит ничего. Совсем ничего. Ни ветра, ни скрипа льда под ногами, ни собственного дыхания. Тишина была вопреки всему наполненной. У неё было дно, и стены, и потолок, и она давила со всех сторон, плотная, осязаемая, как вода на глубине. Можно было протянуть руку и потрогать.
Фуюми остановилась и прислушалась. Холод здесь был другим. Таким, каким был бы цвет «белый», если бы он стал температурой. Ни теплее, ни холоднее.
Пошла дальше.
Время перестало существовать на каком-то отрезке пути, который она не смогла бы измерить ни шагами, ни минутами. Солнце, если оно и было, - не двигалось. Тени не менялись. Не было ни жажды, ни голода, ни усталости. Только шаги ровные, бесконечные. Фигуры появились не сразу. Они стояли по обеим сторонам тропы неподвижные, покрытые льдом, застывшие в тех позах, в которых их настигло... что? Не смерть. Смерть выглядит иначе, она видела её больше раз, чем хотелось бы. Это выглядело так, будто некто остановил время, заставляя замереть этих людей.
Первым был воин. Доспехи старого образца, перпетуанские, с узором на нагруднике, который Фуюми узнала мгновенно: клан Сирояма. Белая Гора. Её клан. Её кровь. Он стоял с мечом наголо. Повернула голову увидела женщину. Молодая, в белом одеянии целительницы, с сумкой через плечо. Руки вытянуты вперёд, словно она пыталась кого-то обнять.
Третий совсем старик. Дальше юноша. И еще множество фигур, что дошли сюда и остановились. Авантюристы. Искатели. Наследники. Те, кто пришёл до неё. Фуюми шла мимо них. Медленно. Задерживала на каждом взгляд. Каждое лицо в память. Её предки.
«Те, кого мы теряем, остаются в нас», - сказал Кендзи однажды. И Фуюми несла их в себе.
Тропа оборвалась. Перед ней была пещера. Вход вел глубже в сплошной лёд, покрытый узорами такой сложности и красоты, что дыхание грозилось остановиться. Фуюми знала эти узоры. Знала всю жизнь. Видела их на окнах, на стенах, на чужой коже, когда её контроль ослабевал; на досках стола в избушке Кендзи. Её узоры. Те, что рисовал её холод, когда она не сдерживалась.
Только здесь они были другие. И в них были лица. Кендзи, с морщинами и слепым глазом, улыбающийся щербатой улыбкой. Ханако, маленькая, с мокрым от слёз лицом, тянущая руки. Рёта, с его тёплыми глазами и тёплыми руками. Мать почти забытая, но узнаваемая по наклону головы. Отец, что даже здесь стоял к ней спиной.
Стриж. Стриж, поправляющий очки, Стриж, протягивающий нож через стол, Стриж, мягко ей улыбающийся и протягивающий амулет.
Фуюми вошла в пещеру.
Она стояла в глубине. Там, где лёд становился таким прозрачным, что переставал быть льдом и становился похожим на окно. Фигура женщины. Застывшая в полуобороте. Одна нога чуть впереди другой. Руки разведены не широко. Голова склонена набок, и волосы белые, длинные, невесомые застыли в воздухе, как застывают языки пламени на картинах.
Белое платье. Белые волосы. Белая кожа. Закрытые глаза. И на лице тоска. Такая тоска, от которой Фуюми остановилась и прижала ладонь к груди, потому что эта тоска была её собственной. Та, что жила внутри с рождения, та, что заставляла обнимать себя за плечи в пустых комнатах, та, что мёрзла в груди каждую ночь. Она брала своё начало отсюда. От неё. Эхо, пронесённое через тысячу лет и десятки тел, и осевшее в Фуюми, как осадок на дне чаши.
Юки. Младшая из Трёх Сестёр. Сердце мира, замёрзшее от одиночества.
- Ты дошла, - голос. Не громкий, не тихий. Без эха, лёд впитал его, как впитывал всё уже тысячу лет, - Я ждала.
Фуюми стояла перед ней и не чувствовала страха. Ни капли. Внутри была только тишина.
- Я пришла за ответами.
Юки открыла глаза. Медленно, как открывают после долгого сна, когда веки тяжелы, а свет непривычен. Глаза были такими, как в видении у алтаря: два озера, лунные, светлые, бездонные. Они посмотрели на Фуюми, и она почувствовала, как этот взгляд проходит сквозь неё, насквозь, до самого дна, до того места, где жили все её страхи и все её потери.
- Спрашивай, - сказала Юки.
- Почему я? - Фуюми сделала шаг.
- Потому что ты первая, кто дошёл, не пытаясь сражаться, - Юки повернула и лёд вокруг неё шевельнулся, словно тоже слушал, - Они все приходили с гневом. С требованиями. Хотели забрать у меня силу или избавиться от неё. Ты первая, кто пришёл понять.
- Я убивала, - сказала Фуюми. Не оправдываясь, не каясь. Ставя перед фактом, как ставила перед фактами себя. Каждый день, каждую ночь, в каждом сне, - Теми руками, которые ты дала мне.. Убивала тех, кого не хотела убивать. И тех, кого, может быть, должна была.
Юки молчала. В этой тишине Фуюми слышала собственное сердце, что отбивало ритм ровный, спокойный, как озеро подо льдом.
- Ты не ошибка, - сказала богиня наконец, и голос её стал мягче, теплее, если вообще можно применить слово «теплее» к этому существу, - Я говорила это Хидэо: однажды появится та, что найдёт ответы. Я имела в виду тебя.
- Я не нашла ответов. Я пришла за ними.
- И в этом кроется ответ, - Юки улыбнулась. Улыбка тронула застывшие черты, как рябь по воде, и была одновременно нежной и бесконечно печальной, - Ты не пришла требовать. Не пришла умолять. Ты научилась сохранять, а не только разрушать. Ты плакала по тому, кого любила. Защитила себя и скорбела по тем, кого убила. Смотрела на тех, кто тебе дорог издалека, потому что любила их больше, чем себя.
Внутри Фуюми что-то начало трескаться. Медленно, тяжело, как трескается лёд на озере в тот единственный год из многих, когда лето оказывается достаточно тёплым.
- Твой дар - не проклятие, - продолжала Юки, - И не благословение. Это ответственность. Как меч в руках воина: может убить, может защитить. Разница не в мече а в том, кто держит. Ты научилась выбирать. Научилась чувствовать границу и останавливаться на ней, не переступая.
- Но я переступала, - голос дрогнул. Впервые за весь разговор.
- И будешь переступать. Потому что ты живая. А живые ошибаются, - Юки подняла руку медленно, протянула к Фуюми и коснулась груди. Там, где сердце.
Прикосновение невозможно было описать. Но оно вызывало такие правильные ощущения, каким бывает прикосновение воды к камню, который она точила тысячу лет.
- В тебе есть то, чего не было ни в одном из тех, кто приходил до тебя.
- Что?
- Любовь. Ко всему, к чему прикасаешься. Даже когда боишься.
Лёд внутри Фуюми треснул.
Одной длинной, ветвящейся трещиной, из которой хлынуло то, чему она не знала названия. Фуюми опустила голову и увидела свои руки. Бледные, как всегда. Но на кончиках пальцев, едва заметно, они стали чуть розоватые. Живые. Тёплые на вид, хотя на ощупь по-прежнему холодные. Подняла ладони к лицу. Смотрела. Не могла перестать смотреть. За всю жизнь, за все проижтые годы её руки никогда не были розовыми. Потом увидела волосы. Прядь, упавшая на плечо, что всю жизнь была белой, теперь была другой. Светло-голубой. Нежной, как зимнее небо. Цвет живой воды. Взяла прядь между пальцами. Повернула, рассматривая. Белый не ушёл совсем, он остался в корнях, в глубине, как иней, который не тает до конца, но поверх него, сквозь него, мягко и неуловимо, проступил голубой.
Волосы Юки были белыми. Волосы всех Ледяных Сердец, всех застывших фигур в пещере белыми. Цвета льда. Голубой был цветом воды. Той, что течёт и меняется.
По щекам потекли слезы. Обычные. Горячие, солёные, какими и должна быть. Юки стояла рядом молча, давала плакать. Рука её оставалась на груди Фуюми — неподвижная и лёгкая.
Когда слёзы кончились, Фуюми подняла голову.
- Что мне делать дальше?
- Жить, - Просто. Без многозначительности, без пафоса. Как отвечают на вопрос, ответ на который очевиден, - Найти тех, кому нужна ты. И быть рядом.
Фуюми кивнула. Медленно. Вытерла лицо тыльной стороной ладони и выпрямилась.
- Спасибо.
Юки улыбнулась. В последний раз. И в этой улыбке был покой. Тот самый, настоящий, который Фуюми знала. Рука опустилась с груди. Лёд сомкнулся вокруг неё мягко, как одеяло. Глаза закрылись. Танец продолжился — вечный, неподвижный, прекрасный.
- Иди, дитя. Тебя ждут.
***
Фуюми вышла из Глациса спустя пару дней. Стриж сидел у костра, в одеяле. Не спал. Ждал и не ушёл. Остановилась в нескольких шагах. Поднял на неё голову. Он видел: те же белые волосы, то же бледное лицо, те же глаза. Но что-то изменилось. Что-то, что невозможно назвать, но невозможно не заметить.
- Ну? - и в этом коротком «ну» множество эмоций, который тот не мог передать иначе.
Фуюми улыбнулась. По-настоящему, широко растянув губы.
- Я нашла её.
Стриж встал. Одеяло упало, блокнот соскользнул. Шагнул к ней. Остановился на безопасном расстоянии. Она протянула руку. Без страха или напряжения, которое так долго принимала за контроль. И взяла за руку.
Его пальцы тёплые. Её холодные. Но теперь это просто рука в руке.
- Ты тёплая. По твоим меркам.
Рассмеялась. Тихо, сдержанно и звук отразился от ледника, и вернулся, повиснув в воздухе. Шагнула вперёд и обняла его. Прижалась, уткнулась лбом в плечо, обхватила руками, как обхватывала себя в бесчисленные ночи, когда пыталась согреться собственным холодом. Только теперь обнимала не себя. Стриж замер на секунду, явно не ожидав, а потом обнял в ответ.
- Пойдём домой.
Быстро собрав малочисленные пожитки, направятся на юг. К избушке Кендзи.
***
Буря налетела на второй день обратного пути.
Они спускались по склону, когда небо потемнело, словно опрокинули чернила. Ветер ударил с силой, отбросившей Стрижа к скале. Фуюми качнуло.
- Это не обычная буря! - договорить не успел. Мир перевернулся буквально: земля ушла из-под ног, небо оказалось внизу, ветер стал стеной, и в стене открылась брешь. Белая, пульсирующая, затягивающая, как водоворот.
Фуюми схватила Стрижа за руку. Пальцы переплелись друг с другом.
- Не отпускай!
Белизна поглотила их обоих.
8. Отношение к Богам и посмертию
Знает о существовании Богов и даже встречалась с представительницей высших сил, но не является приверженцем какой-либо веры. Судя по имеющейся информации, полученной за время путешествия, после смерти станет статуей из льда.
9. Близкие люди
Отец и матушка – Кагенори и Кихо Сирояма – живы. Не скучает.
Ханако Сирояма – младшая сестра, жива. Скучает.
Стриж – во время путешествия по Утакаё получил имя Судзи – наставник, хороший друг, заменил отца.
Рёта – возлюбленный, к которому она привязалась и невольно чуть не сгубила. Раньше тосковала, сейчас остались лишь светлые воспоминания о первой любви.
Кендзи – старый охотник, что стал для неё дедушкой, которого никогда не было. Научил наблюдать за миром и минимально ориентироваться в лесах.
10. Отношение к государствам и расам
Настороженно относится ко всем, в основном из-за страха навредить. Но первая начинать конфликт или драку не будет, поэтому, как относятся к ней, так и она будет относиться.
11. Положительные качества
Самоотверженность (граничащая с жертвенностью), сила воли и дисциплина, эмпатия и трепетное отношение к жизни, преданность, способность к принятию.
12. Отрицательные качества
Склонность к избеганию (эскапизм), глубокий комплекс вины и склонность к самобичеванию, эмоциональная закрытость и подавление чувств, упрямство и категоричность .
13. Навыки
По усмотрению проверяющего (дай бог ему здоровья). Со своей стороны могу предположить Дитя зимы, Зараженного стихией или Аристократа, но это не принципиально.
14. Способ связи
Личные сообщения, вк, дискорд
15. Как узнали о форуме
Давно тут
16. Твинки
Фаэрлин Де’Тар, Валенсия Ренум, Сянь Юй, Элладан Амдир Хитоэль
Последнее редактирование:
